В. Уарзиати

Осетиноведческие штудии академика А. И. Шегрена
(альманах "Осетия ХХ век", выпуск второй, 1997)

Ést deus ín nobís, agitánte caléscimus íllo:
ímpetus híc sacráe sémina méntis habét.
Ovidius

Есть в нас бог, и мы загорается под его воздействием:
наш порыв несет в себе семена священного разума.
Овидий. Фасты. VI, 5

Время притупляет остроту восприятия и смывает яркость красок, оставляя лишь тусклое изображение. В этом смысле не составляет исключения и недавнее прошлое Осетии. Сколько значительных событий и выразительных фактов, сколько замечательных имен полузабыто! Изредка их вспоминают в дни юбилейных дат, а помнят лишь редкие специалисты. На память невольно приходят слова великого Борхеса о том, что слава «в итоге зависит от горячности или апатии безымянных людей, которые подвергают ее испытанию в тиши библиотек» (1, с.223).

Речь идет о видном российском ученом Андреасе Йохане Шегрене (1794 – 1855), в дореволюционной русскоязычной традиции чаще известном под именем Андрея Михайловича. В истории гуманитарной науки его характеризуют как одного из основоположников отечественного финно-угроведения и осетиноведения.

Андреас Йохан Шегрен (Andreas Jöhan Sjögren) родился 25 апреля 1794 года в семье сапожника в финской деревне Ситтикаля прихода Итис, ныне город Иитти. Незаурядные способности мальчика к языкам и наукам проявились очень рано. Восьми лет он не только бегло читал, но и знал наизусть весь катехизис – эту своеобразную библию европейского крестьянства.

За годы учебы в начальной школе Ловииса (1803 – 1809), в гимназии Порвоо (1809 – 1813) и университете г.Турку (1813 – 1819) к уже известным ему финскому и шведскому языкам он прибавляет знание западноевропейских, классических и восточных языков. По завершении университетского образования начинающий ученый-полиглот получает степень доктора философии и в апреле следующего 1820 года переселяется на жительство в столицу.

В Санкт-Петербурге основное внимание Шегрен уделяет изучению русского языка и русской истории. Одновременно он собирает материалы о «живущих в России чудских племенах», так в науке того времени именовались народы финно-угорского происхождения. Предварительные результаты этого научного интереса были изложены им в небольшой статье о финском языке и литературе, на которую обратил внимание российский библиофил граф Н.П.Румянцев. Это обстоятельство в значительной мере и определило дальнейшую судьбу молодого ученого.

В 1823 году он получает у графа место библиотекаря и в том же году совершает научные поездки по северным губерниям России. Предпринятые в течение последующих лет изыскания о финно-угорских народах были по достоинству оценены. По предложению академика Ф.И.Круга (1764 – 1844) 30 сентября 1829 года Шегрен был избран адъюнктом Императорской Академии наук по истории и древностям русским. В марте 1831 года он уже экстраординарный академик, а в июле 1833 года ему поручают возглавить второй, или иностранный, отдел библиотеки АН.

Непомерные в процессе научной работы нагрузки к 1834 году сказались на здоровье ученого. Дала о себе знать и травма правого глаза, полученная еще в детстве, – резко ухудшилось зрение. Лечение не помогало, и врачи рекомендовали ему отправиться на чудодейственные источники Пятигорска. Однако ученый оказался на Кавказе не только по болезни. Была еще одна веская причина, которую нельзя здесь не отметить. Дело в том, что становление отечественного кавказоведения было тесно связано с деятельностью Академии наук. В этом смысле у Шегрена было немало известных предшественников (2). Поэтому он ехал на Кавказ не столько подлечиться, сколько ради удовлетворения своего научного интереса.

В статье о планах на время предстоящей поездки он отмечал: «Кроме татарского и грузинского языков, составляющих для меня и цель, и средство, я займусь еще в особенности осетинским, который, имея общую важность, для меня любопытен по отношению, какое он имеет к прежним моим занятиям» (3, с.324 – 325).

Поскольку научные интересы Шегрена были связаны с проблемой финно-угорских народов, подобное заявление может вызвать некоторое недоумение. Между тем достаточно вспомнить уровень научных представлений о Кавказе на рубеже XVIII – XIX веков, как все становится на свои места. Дело в том, что Кавказ считался одним из регионов проживания различных финно-угорских, самодийских и древнетюркских народов. При этом указывали на племя удов или утов, являвшихся носителями финно-угорской речи и оставившими после себя название реки Кура (груз. – Мтк’вари, осет. К’уар). Их связывали с кавказскими удинами и поволжскими удмуртами (4, с.10 – 37).

Следовательно, грузины и тюрки интересовали ученого с точки зрения возможных реминисценций древних обитателей Кавказа. То же самое можно сказать об интересе к осетинам. Ведь еще в 1766 году М.В. Ломоносов в своем труде «Древняя российская история» племена ясов и алан относил к «словенскому либо чудскому поколению». Иначе говоря, предки осетин по своему происхождению считались либо славянами, либо финно-уграми. Культурно-генетическая преемственность между аланами и осетинами была впервые обозначена в 1773 году академиком Герардом Фридрихом Миллером (1703 – 1773) и научно обоснована в 1802 году Яном Потоцки (1761 – 1815). Все эти факты были известны Шегрену, решившему на месте проверить их достоверность. Ссылаясь на работу Клапрота «Asia polyglotta», он писал об осетинском языке как «отдельной ветви индо-германского корня в Азии», о том, что в нем «находятся многие слова, встречаемые в латышском, а преимущественно в вотякском, зырянском и пермском языках». Далее Шегрен сообщал: «Тот же самый ученый основательно доказывает, что нынешние осетинцы суть не что иное, как асы (as) и аланы средних веков. Вместе с тем он находит в названии их сходство с именем народа асов (asen), из первобытного жилища коих вышел Один с колонией асов и поселился в Древней Скандинавии. Это мнение обещает важную историческую истину, если собраны будут все существующие известия о поселениях и переселениях и сравнены между собою, как то сделал шведский историограф Гейер в сочинении своем «Swea Folkes hälder». Мысль эта еще более подтверждается замечанием того же Гейера, что в числе приводимых Клапротом 317 осетинских слов (см. Asia polyglotta, с. 88) оказывается много слов готских, именно 61.

Этого намека весьма достаточно для поощрения к точнейшим исследованиям осетинских нравов и обычаев, а в особенности свойств и конструкций языка осетинского, равно как и преданий, религиозных мнений и народных песен, если только они имеют их (выделено мной.– В.У.). Сказанное мною достаточно объясняет пользу и важность моего предприятия» (3, с.325 – 326).

Вместе с тем одних научных интересов и обстоятельств, связанных с пошатнувшимся здоровьем, для поездки на Кавказ было мало. Поездка требовала денег, которых у Шегрена не было. Поэтому в 1834 году он обратился в Императорскую Академию наук, членом которой имел честь состоять, с просьбой оформить его пребывание на Кавказе сроком на два года. В мае 1835 года Конференция Академии наук и лично граф С.С.Уваров, который с 1818 до самой смерти в 1855 году бессменно был ее президентом, поддержали данное ходатайство перед Министерством народного просвещения. В этот период, а именно с 1837 по 1849 год. Министерство тоже возглавлял граф С.С. Уваров.

Одним словом, благоприятное стечение обстоятельств обеспечило Шегрену необходимую финансовую поддержку. В результате же отечественная наука обогатилась яркими открытиями и уникальными материалами. Ведь за работу взялся ученый высокого класса, поражавший всех своим неутомимым трудолюбием. Его экспедиционная деятельность направлялась и контролировалась Академией наук, которую он систематически информировал о ходе и результатах работы. Имеющиеся материалы позволяют восстановить основную канву его кавказского путешествия. Итак, в сентябре 1835 года он достигает Кавказа. Учитывая официальный характер поездки, Андреас Шегрен прибыл сначала в Тифлис – административный центр Кавказского наместничества. Не теряя ни минуты своего времени, он развернул там активную деятельность: завел знакомства с заинтересованными людьми, начал собирать необходимые сведения, изучать местные языки – армянский, грузинский, кабардинский, осетинский, удинский... Большую помощь ему оказывали представители местной администрации и интеллигенции: командующий Отдельным Кавказским корпусом барон Г.В.Розен, генерал Волиховский, экзарх Грузии Евгений, пастор Дитрих – автор перевода Евангелия на разговорный армянский, братья Арзановы – авторы учебников армянского языка и многие другие.

В октябре 1835 года в доме князя Шаховского состоялось еще одно важное знакомство, с кабардинским просветителем Шорой Ногма (1800-1844), который в мае начал служить в Отдельном Кавказском корпусе в звании поручика. Узнав, что Ногма еще во время службы в Санкт-Петербурге, в лейб-гвардии Кавказско-горском полуэскадроне, составил «Черкесскую грамматику по кабардинскому диалекту с текстами», исследователь не мог не заинтересоваться этим фактом. Позже, в письме на имя графа С.С.Уварова, он напишет: «Счастливый случай позволил мне собрать точные сведения о черкесском языке и создать хорошую базу для изучения его грамматической структуры» (5, т.II, №18, р.265).

Изучение осетинского языка началось осенью 1835 года со знакомства Шегрена с печатными текстами. Экзарх Грузии Евгений любезно предоставил ему в личное пользование «несколько редких книг, совершенно не известных в ученом мире, относящихся к литературе Осетии» (5, т.I, №111). Представляющие собой четыре небольшие публикации христианского содержания и вышедшие в свет в Тифлисе и Москве, они были переведены с грузинского и напечатаны грузинским церковным шрифтом хуцури просвещенным осетином Иоаном Иалгузидзевым/Æгъуызаты Уане (1775 – 1830), состоявшим на русской службе в Тифлисе и осуществлявшим свою просветительско-издательскую деятельность в период с 1820 по 1824 год.

Нелишне, представляется, указать тексты, которыми пользовался Шегрен (для удобства чтения они даны в транслитерации на современную осетинскую графику). Среди них: 1. Утренние молитвы, вечерние молитвы, катехизис или краткое христианское учение, краткое наставление в христианском законе, краткий молитвенник. – Бонывваены кувванта (стр.1 – 45), кувванта изары (стр.49 – 103), къатьехисмос, фанды чыбыр кирысдоинаг амонын (стр.106 – 147), чыбыр агьдавы амонын (стр.149 – 157), чыбыр куввынта (стр.159 – 169), Тифлис, 1820;

2. Богослужение. – Хвычаон лагадканын (48 стр.), Москва, 1821;

3. Обряд крещения, обряд бракосочетания, обряд по усопшим. – Æгьдав джæваргынкæныны (стр.2 – 53), æгьдав кынджæхсæвы (стр.54 – 95), æгьдав аифдытыл (стр.97 – 125), Тифлис, 1824;

4. Грузинско-осетинский букварь (19 стр.), Тифлис, 1821.

В распоряжение ученого была предоставлена и рукопись «Четвероевангелия» на осетинском языке, с предисловием на осетинском и грузинском языках. Объем рукописи – 180 страниц. Работа над ней велась Иалгузидзевым с 15 ноября 1820 по 25 мая 1823 года, но по неизвестным причинам она так и не увидела свет (6, с.81 – 82; 7, с. 5 – 23, документы; 8, р. 283 – 286).

Помимо этих текстов Шегрен пользовался еще одним переводом катехизиса на осетинский язык. Речь идет о первой печатной книге на церковнославянской графике «Начальное учение человеку хотящим учитися книг Божественного писания», которая была издана в Синодальной типографии в Москве в 1798 году. Считалось, что автором перевода является грузинский священник Гайоз Такаов (1724 – 1824), который с 1793 по 1799 год служил викарием в Моздоке. Однако эту версию полностью опровергли изыскания проф. Барысби Алборова, точку зрения которого впоследствии поддержал и историк В.Н. Гамрекели, выявивший дополнительные материалы, свидетельствующие о том, что перевел катехизис сын осетинского священнослужителя священник П.Генцауров / Хъесаты Пауле (9).

Перечисленные тексты, по оценке Шегрена, представляли «полный каталог того, что составляет на сегодняшний день осетинскую литературу». Ученый точно аттестовал их значение. По его мнению, они «являлись первыми произведениями, которые могли дать конкретное представление о языке осетин или, по крайней мере, о его южном диалекте» (5,т.I, №14, р.111).

Откровенно плохие записи, сделанные в начале XIX века, затрудняли изучение осетинского языка. По словам Шегрена, «списки осетинских слов, собранных Кпапротом, полны ошибок всех категорий. Лишь очень незначительную часть слов можно считать абсолютно точной. Осетинские слова, записанные немецким алфавитом, изуродованные, плохо объясненные или неправильно воспроизведенные, частенько можно обнаружить там, где, кажется, их нельзя встретить и тогда трудно догадаться об их истинном смысле» (5. т.I, р.118 – 119).

С самого начала исследователь пытался понять природу ошибок Клалрота. Опасаясь подобных конфузов, Шегрен в следующем, 1836 году в марте уезжает из Тифлиса, чтобы в осетинской языковой среде продолжить свои занятия: «Во Владикавказе старая слобода была заселена большим количеством осетинских семей и я чувствовал себя достаточно счастливым». Тифлисские друзья помогли ему своими рекомендациями. В частности, барон Г.В.Розен попросил коменданта Владикавказа полковника Широкова выделить Шегрену помощника. Им оказался служивший при коменданте переводчиком поручик Тасо Жукаев – «осетин по происхождению, родом из Тагиата, где наиболее чистый диалект. Жукаев учился в семинарии в Тифлисе, где ради принципа наравне с русским изучал и грузинский язык».

Далее Шегрен отмечает, что несколько позже, по рекомендации экзарха Грузии Евгения, «который проявлял неустанную заботу, чтобы облегчить мои занятия осетинским языком, я связал Жукаева с другим моим помощником протоиереем Шио Двалишвили» (5. т.I, № 15, р. 119). Последний в указанный момент как раз служил во Владикавказе, в Осетинской духовной комиссии. С двумя своими добросовестными помощниками Шегрен и просмотрел все имеющиеся у него записи осетинской лексики. Каждое слово было обговорено, артикулировано и выучено. «Затем мы тщательно изучили все элементы языка, причем с наибольшим вниманием и заботой отнеслись к грамматическим формам. Мне удалось осилить эту трудную задачу, ибо я уже имел опыт изучения структурных элементов грузинских идиом». Естественно, что в таких благоприятных условиях процесс изучения осетинского языка заметно продвинулся. Успехи были настолько ощутимы, что в своем письме от 27 апреля 1936 года Шегрен смело заявил: «В осетинском языке я овладел наконец достаточно солидной базой, чтобы издать что-либо серьезное... Полагаю, мне удастся в свободное время подготовить, как для личной, так и общей пользы, новые материалы, которые в будущем помогут в изучении осетинского языка. Собственно, я уже подготовил в общих чертах осетинский алфавит на основе русского» (5, т. I, № 15, р.119).

Следует обратить внимание на то, что ко времени написания этого письма вся известная осетинская письменная культура была представлена считанными переводными текстами духовного содержания. Все они были напечатаны на архаической и потому вычурной церковной графике славянского и грузинского происхождения. Что же касается тиража этих изданий, он был более чем скромен. Достаточно вспомнить, что наибольшим тиражом из всех переводов Иоана Иалгузидзева вышел «Хвычаон лагадканын» (Саг’мэрто лит’ург’иа или Богослужение), изданный в 1821 году в Москве и насчитывавший всего 600 экземпляров (7, с.8).