В. Уарзиати

Осетиноведческие штудии академика А. И. Шегрена
(продолжение)

Таким образом, подготовка Шегреном новых материалов, «которые помогут в изучении осетинского языка», была крайне важна. Тем более, что в начале сентября 1836 года по инициативе экзарха Грузии Евгения во Владикавказе, по ведомству Осетинской духовной комиссии, открывалось духовное училище, призванное готовить священнослужителей для осетинских приходов. Согласно предписанию самого экзарха, смотрителем училища назначался протоиерей Шио Двалишвили, а инспектором – тифлисский учитель Григорий Мжедлов (Мчедлишвили), специально прикомандированный для этого во Владикавказ. Каждый из них владел языком настолько, что Двалишвили преподавал его, а Мжедлов занимался переводами духовных текстов (10, с.72 – 74).

Первые же дни работы духовного училища показали, что имеющиеся осетинские переводы христианской литературы нуждаются в значительной доработке. Суть проблемы при этом сводилась не только к малопонятной для северных осетин грузинской церковной графике – диалектные или орфоэпические нормы переводных книг тоже были чрезвычайно далеки от живой разговорной речи учащихся. Перед глазами же Двалишвили был реальный пример научно-просветительской деятельности Шегрена во Владикавказе, вселявший в его душу надежду на то, что можно спасти положение. И вот в правление Тифлисской духовной семинарии уходит запрос смотрителя училища, датированный 18 сентября 1836 года: «Как скоро ученики выучат осетинскую азбуку, напечатанную грузинскими буквами, преподавать им Закон Божий, для чего и прислано несколько экземпляров переведенного катехизиса г.Янгузидзева, но как наречие на котором переведен оный катехизис мало понятно для детей здешних горцев даже некоторые слова смешны для них, то неблагоугодно ли будет оному семинарскому правлению позволить мне переводить оный же катехизис на здешнем языке для классического занятия учеников, а писать русскими буквами, составленными г. Шогреном (выделено мной. -В.У.). При всем препровождается и азбука Шогрена» (10, с. 78 – 80).

Даже по этому документу можно судить о роли Шегрена в деле создания осетинского алфавита на основе русской графики. Ответ не заставил себя долго ждать, чему, вероятно, немало способствовало как заинтересованное отношение экзарха Грузии Евгения к делу просвещения в целом, так и дружеское его расположение и к Шегрену, и к Двалишвили, которого он в свое время сам рекомендовал ученому в качестве помощника. В одном из пунктов соответствующего Указания, датированного 12 октября 1836 года и подписанного инспектором Тифлисской семинарии иеромонахом Порфирием, преподавателю осетинского языка Шио Двалишвили было рекомендовано: «Обучение детей горцев грузинскими буквами, как вовсе не нужное, совершенно отменить. О чем и предписывается вам к надлежащему незамедленному исполнению» (10, с.80).

С июля 1836 года Шегрен, на время своего путешествия на минеральные воды в Пятигорск и потом по р.Кубань в Крым, был вынужден прервать занятия осетинским. Но, по возвращении весной 1837 года во Владикавказ, со свойственным ему усердием принялся за них снова. Процесс сбора и осмысления материала шел одновременно, но эта кропотливая работа не только не изматывала, а, наоборот, воодушевляла ученого. Он с удовольствием писал своему другу Х.Д.Френу в Санкт-Петербург: «Близок к завершению первоначального наброска осетинской грамматики. Я радуюсь этому как ребенок, то ли из-за самой работы, то ли еще больше из-за новых перспектив, которые эта работа мне обещает в сравнительной филологии. Уже сейчас многие вещи в древних классических языках мне представляются более ясными или совсем другими, чем я их представлял до сих пор или которые я никогда не предполагал увидеть» (5, т. II, № 18, р.287).

Интенсивные занятия осетинским позволили ученому утверждать, что это – «вне всякого сомнения самый важный из языков Кавказа из-за его связей с основными языками Европы и Азии большой индоевропейской группы (5, т.II, № 23, р.265). К тому времени Шегрен уже имел сведения по тагаурскому, или иронскому, диалекту, который считал «самым богатым и правильным», а по южно-осетинскому «собрал различные материалы печатные и рукописные, которые мне раздобыл достойный экзарх Грузии». Таким образом, исследователю оставалось разобраться еще с говором западных осетин – жителей Дигорского ущелья.

По его собственному признанию, этот диалект «далек от двух других и именно из-за этого наименее известен. Из этого диалекта имелось только несколько сомнительных слов, записанных Клапротом». Для заполнения этой лакуны Шегрен решил непосредственно в западной Осетии не только «изучить их язык, но также собственными глазами увидеть и изучить на месте повседневный быт осетин именно в самой отдаленной части края» (5, т. II, № 23, р.367).

Путь в горы Дигории предстоял не только неблизкий, но и небезопасный. Однако желание поскорее окунуться в языковую среду и немедленно начать грамматические занятия перевесило все предполагаемые возможные тяготы затеваемой поездки. Андреас Шегрен даже не стал переодеваться в черкеску, чтобы в дороге не привлекать к себе внимания, а пустился в путь в европейском дорожном платье. Было это утром 6 мая 1837 года. Ученого сопровождали осетинский феодал Кази-Мухамед, состоявший на русской службе, и два казака. Сегодня, спустя более полутора столетий, остается гадать, кто же были последние. Ясно одно: случайного человека в столь малочисленном конвое быть не могло. Что касается Кази-Мухамеда, о нем можно сказать более определенно. Учитывая, что нужен был сопровождающий из числа осетин, в преданности которого у администрации не возникало никаких сомнений, им, очевидно, был тагаурский алдар Хаз-Магомет Дударов (Дударзты Хъазмæхæмæт). Во всяком случае, в пользу такого предположения говорят документы тех лет. Еще в августе 1830 года генерал-майор князь Абхазов поручал ему ответственные задания (11, с. 128).

К полудню путешественники достигли пределов одного из осетинских предгорных селений, которые начали образовываться здесь в первой трети XIX века, и решили устроить привал. Если учесть, что к вечеру, по имеющимся данным, Шегрен и его спутники были уже в Кубатикау, то полдень они могли встретить в Ардоне или Суадаге, в зависимости от того, по какой дороге они двинулись в Дигорию. Судя по карте 1834 года, в Кубатикау можно было попасть дальней и безопасной дорогой – через укрепление Ардонское – и ближней, которая проходила по самой кромке предгорья. Оба же этих населенных пункта к тому времени уже существовали.

«...В селе, куда мы прибыли к полудню, – пишет Шегрен, – мои усилия заговорить по-осетински произвели такой эффект, что даже хозяйка, отбросив свою сдержанность, устроилась рядом со мной и начала беседовать с чужестранцем» (5, т. III, №15, р.220). Видимо, он действительно произвел фурор, если даже женщина, при тех строгих поведенческих нормах, которые были характерны для дореформенного осетинского общества, смогла пересилить в себе принцип допустимого.

К вечеру спутники были уже в Кубатикау, от которого сейчас осталась лишь башня, печально подпирающая синий свод в междуречье Урсдона и Суардона на южной окраине селения Кора-Урсдон, тогда же это было крупное поселение в предгорье, которое «вместе с прилегающим сел.Карагац насчитывало не менее 240 домов». Принимал гостей старшина Касай Кубати (Хъуыбадты Хъасай), почтенного вида старик, достаточно известный в свое время. В январе 1827 года он, в числе уполномоченных старшин Дигории, Бапкарии и Карачая, присягал на верность России в лице генерала И.А.Емануеля (11, с.126 -127). Рассказывая о своем посещении Нальчика, побывавший на Кавказе в 1829 -1830 годах путешественник Ж. де Бесс (1799 – 1838) писал о нем: «К вечеру пришли два дигорских вождя. Один из них имел приятную наружность, правильные черты лица, суровый взгляд и внушительную осанку. Ему было более 60 лет и тем не менее он не казался уставшим, наоборот, несмотря на то, что только что проехал 100 верст... Этот бек или князь назывался Касай Кубантеев» (12, с.221).

Иными словами, Шегрен попал в надежные руки местного феодала, тесно связанного с российской администрацией. Казалось бы, все складывается как нельзя лучше, но тут выяснилось, что человека, знающего русский язык, нет на месте – по служебным делам он на несколько дней уехал в крепость Нальчик. Работа затягивалась, поскольку без переводчика теряла всякий смысл. Конвою уже пора было возвращаться во Владикавказ. Тогда Касай Кубати сам отправился в Нальчик, чтобы лично ускорить возвращение переводчика. В это время в селение прибыл еще один гость – священник Георгий Бердзенев (Бердзенишвили). В сопровождении нескольких человек он направлялся в горы с инспекцией тамошних приходов. Немного говоривший по-русски, священник, по просьбе Шегрена, согласился задержаться в Кубатикау до возвращения переводчика, чтобы затем вместе выехать в горы.

Неожиданно другой старшина, Бекмурза Кубати, «которому Касай меня рекомендовал, – писал Шегрен, – прислал мне предложение отправиться с ним до его дома, расположенного в центре Дигории. Он обещал предоставить в мое распоряжение другого русскоязычного переводчика». Одновременно Бекмурза посчитал нужным сообщить Шегрену, что в 1831 году признал свою подчиненность российской администрации. Оно и понятно, ведь в сентябре 1822 года его персоной, за тесные связи с «кабардинскими мошенниками», лично заинтересовался генерал А.П.Ермолов (11, с.124). Одним словом, внешняя готовность быть полезным, проявленная Бекмурзой в отношении Шегрена – представителя России, – легко объяснима.

Покинув пределы Кубатикау, Шегрен, Бердзенев, дьякон и два крещеных осетина через день, а если говорить точнее, то к полудню 9 мая добрались до селения Нар, что «в долине реки Ереф». В доме Бекмурзы Кубати их ждал торжественный обед. Гостям подавали жареную баранину, пироги с сыром, блюдо из яиц с маслом и сыром, чай из самовара. «Лучшее и главное в обеде Бекмурзы было пиво, сделанное здесь же и которым он обильно нас угощал. Воистину, – восклицает ученый, – оно оказало бы честь столу европейского гранда» (5, т. III, № 15, р.224).

За обедом Шегрен познакомился с четырнадцатилетним сыном хозяина, который больше года провел аманатом в Нальчике и сносно говорил по-русски. Судя по всему, он учился в 1829 году в аманатской школе у черкесского просветителя Шоры Ногма, который в 1830 году уехал на службу в лейб-гвардии Кавказско-горский полуэскадрон в Санкт-Петербург. В столицу же собирался отправить своего сына и Бекмурза. Вот что пишет Шегрен: «Я узнал, что его отец намеревался скоро послать его в Санкт-Петербург, чтобы он там начал службу в черкесском полуэскадроне. Я пригласил его к себе в гости и дал ему свой адрес, обещав посильную помощь» (5, т.III, № 16, р.232).

Очевидно, обещав Шегрену «другого русскоязычного переводчика», Бекмурза Кубати имел в виду собственного сына. Однако по неизвестным причинам, о которых можно только догадываться, он не сдержал своего слова и не отпустил сына вместе с ученым. Раздосадованный, последний тотчас покинул Нар и к вечеру достиг селения Стур-Дигора, расположенного у подножия Главного Кавказского хребта, на границе с Рачей. Здесь Шегрен пробыл с 10 по 13 мая. Цель поездки оказалась на грани полного срыва, «Многие жители говорят также на грузинском языке и я смог таким образом собрать небольшой словарь. Но это было все, так как ни я не был силен в грузинском, ни мое окружение в русском, чтобы я начал грамматические исследования» (5, т. III, № 16, р.233).

Между тем двухлетнее пребывание Шегрена на Кавказе подходило к концу. Чтобы его продлить, необходимо было попасть в Тифлис – задача по тем временам достаточно сложная. Однако ученый не торопился подводить итоги и лихорадочно добирать недостающие материалы. Он решил задержаться. С группой местных жителей, нанятых им в Стур-Дигоре, Шегрен отправляется а Грузию. Мало сказать, что переход через Гебский перевал был связан с большими трудностями, – он был просто опасен! По речушке Г’абидон, правому притоку Харесидона, смельчаки поднялись к самому перевалу и заночевали там в пещере, а в полдень следующего дня, 14 мая, достигли высшей его точки и начали спускаться по долине речушки К’рциски (груз. К’иртишо), левого притока Риони.

Описывая все свои ощущения, вплоть до физической боли в глазах от искрящегося под солнцем снега, Шегрен не забывает отметить этнографические нюансы. Достаточно подробно рассказывает, например, о горских снегоступах (митдзæуæнтæ), о том, как его переобули в горские постолы (æрчьитæ) и затем «приладили под свою обувь с помощью двух перекрещивающихся крепких шерстяных лент другое деревянное приспособление почти круглой формы, края которого выступали вокруг ступни. Этот вид ракетки служит для надежности продвижения и не позволяет проваливаться в снег даже с тяжелой поклажей» (5, т. III, № 16, р.234).

Переход был изнурительным, однако идущий всегда осилит дорогу. Обессиленные, Шегрен и его спутники уселись на свою поклажу и по снежному склону съехали вниз и, после долгих мытарств добравшись наконец до селения Геби, направились в город Они – административный центр Рачи. Далее путь Шегрена пролегал в Кутаиси, откуда, в сопровождении коменданта города майора Носкова и протоиерея Николая Кутателидзе, он совершил экскурсию в Гелатский монастырь, где изучал богатое собрание древних рукописей. Затем была еще поездка в древний монастырь Мартвили, после чего Шегрен вернулся из Западной Грузии через город Гори в Тифлис. Это было 20 июня 1837 года (5, т. III, №17, р.254 – 256).

Спустя несколько дней он направляет из Тифлиса в Санкт-Петербург письмо президенту Академии наук графу С.С. Уварову. Коротко охарактеризовав свои творческие удачи и ближайшие планы, Шегрен, в частности, сообщил об успехах в деле изучения кабардинского языка, отметил особое значение осетинского языка для развития языкознания в целом. «Именно этот диалект дигорцев обладает самыми тесными связями с другими индоевропейскими языками». При этом Шегрен просил продлить срок своей работы на Кавказе, который истекал 8 сентября 1837 года, «на четыре или, по крайней мере, на три месяца». Академия наук посчитала работу нужной и ходатайствовала об удовлетворении его просьбы. Разрешение было дано лично императором Николаем I (13, с.138).

Из Тифлиса Шегрен поехал через Владикавказ, Екатеринград и Георгиевск сначала в Пятигорск, а затем в Кисловодск. В сентябре того же 1837 года он нанес краткий визит вежливости своему черкесскому другу поручику Ногма и в первых числах октября уже был в Моздоке, где собирался продолжить занятия дигорским диалектом осетинского языка. Дело в том, что ему посоветовали поискать информаторов между Моздоком и Екатеринградом, где располагались поселения осетин-дигорцев.

Речь шла о двух крупных станицах – Черноярской (Ерастæ) и Новоосетиновской (Масукау), образованных в 1804 и 1810 годах выходцами из горной Дигории. По словам ученого, он собирал материал в разных местах, в том числе «в осетинской, дигорскими выходцами населенной деревне на линии между городами Екатеринградом и Моздоком» (14, с.XII). К сожалению, ему не удалось полностью реализовать свои намерения в области изучения осетинского и кабардинского языков – помешало стечение различных обстоятельств. Между тем истекал и дополнительный срок нахождения Шегрена на Кавказе, поэтому 2 декабря 1837 года он выехал через Ставрополь в столицу и прибыл туда 7 январи 1838 года.

Много лет спустя, вспоминая свою полевую работу на Кавказе, ученый писал: «Не стану рассказывать, с какими препятствиями и затруднениями, одним лишь решительным самоотвержением и напряженным терпением преодолимыми, я должен был бороться, достигая предположенной своей цели. О всем том один только тот может составить себе понятие, кто сам жил долее на Кавказе и там на опыте узнал как все местные обстоятельства, так и общую беспечность туземцев об умственных потребностях, а паче крайне недоверчивый их характер, столь мало способный для таких занятий, каковы были мои разыскания.

При всем том я имел удовольствие оставить Кавказ с тем внутренним убеждением, что успел сделать все, что было мне только возможно и в исходе 1837 года возвратился в Петербург, совершенно лишенный зрения на поврежденном уже прежде глазе, и почти с отмороженными от жестокой зимы на возвратном пути членами, но обогащенный изобильными, и по возможности достоверными материалами к пространному грамматическому изложению осетинского языка по двум главным наречиям, тагаурскому и дигорскому» (14, с.XII – XIV).