В. Уарзиати

Аланский триколор
(продолжение)

* * *

Указанная полихромность, или многоцветность, знамен не является чем-то особенным. Ведь мир ок-ружающей природы и мир созданной культуры – это мир цвета. Знакомство с культурой бывает полно-ценным тогда, когда факты этой культуры воспринимаются в цвете. Как показывают исследования спе-циалистов, цвет выступает по отношению к культуре «не просто как неотъемлемое средство среды при-родной или искусственной, но и как своеобразная, но существенная сторона духовного опыта человече-ства, одна из первичных форм его фиксации и систематизации» (10, с. 147).

В связи с этим тезисом интересно узнать предпочтительную колористику осетин. Этот шаг позволил бы предметно взглянуть на их цветовой мир и проследить культурно-эстетическую устойчивость в сфере цвета. Ведь чувство цвета в культуре столь же исторично, как и зрительное восприятие в целом. По всей вероятности, движение было направлено от цветовых систем, обусловленных цветностью среды обита-ния, природных материалов, к системам, созданным искусственной окраской. К большому сожалению, специальных работ по данной проблеме в кавказской этнологии еще нет. Имеющиеся сведения разроз-нены и малоинформативны. Собрав имеющиеся данные, попытаемся восстановить интересующую нас картину.

Исследования наших зарубежных коллег убедительно демонстрируют первичную оппозицию белого и черного цветов. Более того, указывают на истоки такого положения, связывая противопоставления бело-го и черного с ритмами естественной природы. Дневной свет и ночная тьма составляли взаимосвязан-ную пару, которая связывалась в сознании человека с теплом, активной деятельностью и в то же время с темнотой, холодом. «Отсюда выводится устойчивый для большинства культур комплекс положитель-ных значений белого // белизны // светлого и отрицательных – черного // черноты // темного (10, с. 150; 12, с. 131).

Бинарная оппозиция светлого // темного нашла свое отражение в расцветке полотнищ осетинских флагов, хранящихся ныне в Музее этнографии России в Санкт-Петербурге. Естественно, все это очень поздние образцы, приобретенные в Осетии в 30-е годы нашего века. Однако будем при этом помнить об устойчивой традиции всех предметов, связанных с семиотическим статусом. Дошедшие до нас полотни-ща двуцветны. Свадебный флаг: бело-розовый (красный?), а траурный – наоборот: бело-черный (1, с. ).

Приведенные свидетельства, кажется, в точности соответствуют логике нашего изложения. Белое ас-социировалось с положительными данными, а темное – с явлениями со знаком минус. Однако это так лишь на первый, поверхностный, взгляд. В частности, в осетинском языке красота девушки определяет-ся эпитетом «саурæсугъд», что в дословном переводе означает «черная красавица». Нечто подобное мы находим в русском, где красавица бывает «красная // красна девица».

Как показали изыскания профессора В. И. Абаева, это совпадение не является случайным. Оно сближается с согдийским Kršn – вид // внешность // облик и производным от него Kršn’w – красивый и Kršn’wty – красота. Все указанные значения восходят к древнеиндийскому Krsna – черный, отсюда и на-именование бога Кришны. «Можно возразить, что черное // красивое семантически несовместимы. Но это не так. Вспомним, сколько слов восхищения в стихах и прозе было сказано о черных очах. Самые чистые и прозрачные родники в тюркских языках зовутся qarasu – черная вода… С древнеиндийским Krsna- следует сблизить и старославянское Krasa. Слова красный и черный вместе с древнеиндийским Krsna- допускают общую базу *ker(s)- для обозначения цвета, что дало в осетинском «хуыз» со значени-ем цвет // вид // образ (12, IV, с. 273–274).

Интересно отметить, что все названные цвета – белый (урс), красный (сырх) и черный (сау) в осетин-ском языке восходят к древнеиранскому лексическому фонду (12, III, с. 42–43, 208–209; IV, с. 19). Этот факт говорит о глубокой древности и этнокультурной исконности этих обозначений цвета. Кроме того, они обладали высокой культовой значимостью, о чем свидетельствуют разрозненные примеры из исто-рии традиционной культуры.

В осетиноведческой литературе встречаются сведения о белых головных повязках у жрецов. Этот ри-туальный элемент, восходящий к глубокой архаике и отмеченный античным автором Валерием Флакком в «Аргонавтике» (VI, 63–64), сохранился до начала ХХ столетия. Повествуя о свадьбе армянского царе-вича Арташеса и аланской царицы Сатеник, Мовсес Хоренаци сообщает интересные для нашей темы сведения. «Так как у аланов в большом уважении красная (подчеркнуто мной. – В. У.) кожа, то Арташес в приданое отпускает много красной кожи». Любопытные сведения об аттестации черного цвета у осетин сообщает в середине прошлого века известный специалист по российской геральдике А. Б. Лакиер. По его словам, черный цвет был наиболее характерен для геральдических шитов осетин (2, кн. II, гл. 50; 13).

Иными словами, указанные цвета имели устойчивую традицию в культурном освоении хроматическо-го мира. Вместе с тем обращаю внимание, что красный и черный цвета и слова, их обозначающие, «в идеосемантическом плане представляются дериватами огня» (12, III, с. 208–209; 10, с. 155, сноска 34). Более того, оба эти цвета составляют один классификационный цвет. Видный английский этнолог Вик-тор Тэрнер считает, что сочетание белый // черный // красный является, возможно, первичной формой цветового восприятия. По его авторитетному мнению, в абстракции от действительных ситуаций крас-ное, по-видимому, имеет некоторые свойства, общие с черным и белым. В действительности же крас-ное, как правило, всегда образует пару с белым. Каждый из этих цветов имеет «свои отличительные ка-чества, которые можно вкратце охарактеризовать, сказав, что белое – позитивно, красное – амбива-лентно, а черное – негативно» (15, с. 87).

Сказанное подводит нас к мысли, что предложенная трехчленная классификация фактически являет-ся двучленной. Красный цвет становится не только дополнением, но в ряде конкретных случаев и анти-тезой белого (14, с. 93). Данный факт заставляет нас обратить внимание на другие существующие кон-цепции. Наиболее интересной из них является стадиально-эволюционный подход к происхождению цве-тообозначений, предложенный в работе Б. Берлина и П. Кея о базовых цветовых терминах. Обобщив огромный эмпирический материал по цветовой лексике в языках многих народов мира, они определили направление основных поисков по данной теме. Суть их концепции подробно изложена Л. В. Самариной, поэтому в данном случае отмечу лишь сюжет, интересный для данной темы. Существует 11 базовых цветов, которые «в определенном порядке занимают 7 ступеней, отражающих очередность появления в любой культуре тех или иных цветовых понятий» (10, с. 149).

В схеме первая ступень отведена под ахроматические белый и черный цвета, а вторая – красному. Иными словами, в двух наиболее авторитетных классификациях три наиболее ранних цветовых обозна-чения фактически являются двумя. Третий элемент в них присутствует на уровне маркирующей, объе-диняющей их точки. Это наблюдение о двоичных и троичных структурах в существующих цветообозна-чениях важно для нас.

Если изложенное верно, то можно с определенной уверенностью говорить о том, что указанные цвета в традиционной культуре алан-осетин не могут составить понятия полихромности. Являясь фактически двуцветным сочетанием, они не соответствуют состоянию цветов в культуре, обозначаемому словом «пестрый» (qulon / g'olon). Для этого необходимо как минимум три, но реальных, или полноценных, цве-та. На чем основывается это предположение? В первую очередь, на цветовой триаде, подробно иссле-дованной В. Тэрнером. Во-первых, знамя является тем фактом традиционной культуры, который обла-дает высоким семиотическим статусом. В одной из работ мне довелось показать это явление в осетин-ском быту, поэтому в данном случае сошлюсь только на магию чисел. В фольклоре осетин очень часто встречаются паремии, в которых три является наиболее популярным числом. До наших дней бытуют выражения следующего рода: «Иу – æлгъыст, дыууæ – фæлдыст, æртæ – фарн // Один – проклят, два – посвящен покойнику, три – небесная благодать».

Известные факты традиционной культуры подводят нас к мысли, что троичность цветов была вос-полнена желтым (бур). Это слово в современном осетинском языке, по мнению В. И. Абаева, восходит к старой субстантивной евразийской лексике. Оно неотделимо от русского бурый, а с другой стороны – от древнеиранских bur // bor с тем же значением – бурый // рыжий // желтый (12, I, с. 271–272). Это слово является составным элементом эпонима виднейшей нартовской фамилии в эпосе Boratæ и ее родона-чальником и ярким представителем Buræfærnyg. Другими словами, слово для определения желтого // бурого цветов тесно связано с религиозно-магическими представлениями.

Это и понятно, ведь желтый цвет отражал реалии окружающего мира. Среди них такие, как: естест-венная среда обитания, природные объекты в виде света солнца, ряда цветных металлов и в первую очередь меди (бур) и золота (сыгъзæрин), некоторых культурных злаков (бурхор), домашних животных (бурæнæл фыс) и продуктов питания (бурачъи фых). Нельзя не отметить тот факт, что очень часто поня-тие желтый тесно связано с понятием золотой или красный. В качестве примера сошлюсь на такие ус-тойчивые сочетания осетинского языка, как: «сыгъзæрин хур / золотое солнце», «сырх мæнæу / красная пшеница».

Подобная ситуация имеет универсальный характер. Достаточно хорошо известен семантический комплекс, состоящий из понятий: красный // тепло // огонь // солнце // день // жизнь // кровь. Указанное сочетание явилось устойчивой символикой у восточноиранских и, шире, индоевропейских народов. «По-нятие красный, желтый, золото (золотой) входит в терминологию солнечных культов. Особенно пока-зательны в этом плане ассоциативная связь этих цветов с огнем и солнцем в индоевропейских языках и мифологиях и соответствующие изоглоссы» (16, с. 132).

Данные смежных дисциплин однозначно свидетельствуют, что оттенки красно-желтой гаммы осваи-ваются в повседневной практике раньше других хроматических тонов. Более того, они преобладают в колористике культуры жизнеобеспечения, ритуальной практике. Вспомним, что «жилище с очагом, ут-варь, домашние и промысловые животные, продукты питания по преимуществу локализуются именно в области спектрально теплых тонов» (10, с. 153). Аналогичные соображения касаются обрядовой и куль-товой деятельности. «Ассоциации, вызываемые красным и желтым цветами, у разных народов тождест-венны. Существуют общие семантические циклы, связанные с ними. Их сочетание для архаического сознания является малоконтрастным. Может быть, в этом и есть психофизиологическая подоснова взаимопереходов красного и желтого цветов в символизме» (15, с. 131). Не удивительно, что в класси-фикации цветов Б. Берлина и П. Кея желтый цвет занимает третью ступень после красного, расположен-ного во второй ступени.

Предложенная цветовая триада белый // красный // желтый, отличаясь от предыдущей, в чем-то сходна с ней. В первую очередь, речь идет о соотношении двоичности и троичности. Подобной сочета-ние, отмеченное в традиционной культуре специалистами по структурному подходу, является классиче-ским и поэтому не вызывает возражений. С другой стороны, использование теплых тонов, желтых // ох-ристых // бурых расцветок, находится в прямом соответствии с реалиями иранского культурного мира, в отличие от черного цвета. Этот факт на примере цветосимволизма саков достаточно подробно был уже рассмотрен, что позволяет отослать интересующихся к монографии А. К. Акишева (15, с. 127–145).

Три базовых цвета являются своеобразной системой координат в структурировании окружающего мира. Они обеспечивают или возмещают первичную классификацию повседневной реальности. Следо-вательно, можно говорить, что жизнь традиционного общества насыщена цветом. Морально-этические и эстетические представления людей, их психологические стереотипы закреплены в определенных цвето-сочетаниях. В оценке специалистов «это сокращенные или концентрированные обозначения больших областей психобиологического опыта, затрагивающих как разум, так и все органы чувств, и связанных с первичными групповыми отношениями» (14, с. 103). Другими словами, данные системы идеологии кон-тролируют или манифестируют социальные отношения.

В этой связи вспоминаются слова известного французского философа и культуролога Мишеля Фуко. По его мнению, «мир покрыт знаками, нуждающимися в расшифровке, и эти обнаруживающие сходства и сродства знаки являются ничем иным, как формами подобия. Итак, знать – значит истолковывать, идти от видимой приметы к тому, что высказывает себя в ней и что без нее осталось бы невысказанным сло-вом, спящим в вещах» (16, с. 79). Символическое обозначение реалий социальной структуры является своеобразной сублимацией конкретной этнической культуры. Потому с уверенностью можно говорить, что за пестрым // разноцветным полотнищем знамени скрывается цветосимволическая структура вос-точноиранского, в частности аланско-осетинского, общества.

Попытку обосновать этот сюжет первым предпринял известный историк Ю. С. Гаглойти. В газетной статье «О национальных символах осетинского народа» он предложил видеть в указанной бело-красно-желтой триаде цветов трифункциональную структуру древнеиранского общества (7, 7. VII. 89). Идея по-лучила широкий резонанс. Поэтому собравшиеся в святой роще Хетага 23 июля 1989 года представите-ли Северной и Южной Осетии решили считать трехцветное полотнище национальным флагом осетин. По мнению участников народного собрания, указанные цвета символизировали: белый – набожность и духовную чистоту, красный – отвагу и мужество, желтый – благодать фарна и изобилие.

В начале 90-х годов этот флаг стал символом борьбы Южной Осетии против грузинских национал-экстремистов. Трехцветное полотнище было освящено кровью многих и многих осетин, погибших или замученных в этой жестокой войне. Идя навстречу пожеланиям народа, Верховный Совет Северной Осетии 10 декабря 1991 года издал указ, по которому флаг приобрел статус государственного. В поло-жении о нем в пункте 2 сказано, что он «представляет собой полотнище из трех равновеликих горизон-тально расположенных полос: верхней – белого, средней – пурпурного, нижней – золотистого цветов. Соотношение ширины флага к его длине – 1:2.

Разделяя в целом концептуальную направленность статьи Ю. С. Гаглойти, хочу обратить внимание на ряд нюансов. Может создаться впечатление, что национальная символика осетин, в частности госу-дарственный флаг, была создана лишь в последние годы. Имеющиеся в нашем распоряжении материа-лы косвенно свидетельствуют о наличии в прошлом институциональной символики. Как правило, она овеществляла преемственность идей государственной самобытности, а затем и память о ней. К таким этнополитическим эмблемам относились знамена.

(продолжение далее)