В. Уарзиати

Аланский триколор
(продолжение)

* * *

Этносоциокультурная традиция через цветовую символику была призвана наглядно подчеркнуть су-ществующие в обществе связи. «Войдя в феодальную государственную эмблематику и закрепившись в ней, то или иное цветообозначение вступало во взаимодействие с местной народной культурой, оказы-вая обратное этноконсолидирующее влияние на обыденное сознание и утверждая в нем представления колористической символике как о своей. Передаваясь из поколения в поколение, тот или иной цвет вос-принимался символом самобытности данного этноса» (17, с. 12). Сказанное позволяет предполагать, что возникавшие на донациональном уровне наметки этнокультурной символики лишь складывались в це-лостную систему. Они обрели значимость этнокультурного феномена только по мере формирования и последующего упрочения наций. Изложенное подводит к мысли, что государственный флаг Осетии «со-ставлялся из элементов, издавна и исподволь накапливавшихся на донациональном этапе» (17, с. 19).

К числу таковых относятся мифологические или полулегендарные персонажи. Иногда к их числу от-носились и реальные исторические личности, получившие в общественном сознании идеализированную аттестацию. Они выполняли в этнокультурном самосознании роль мемориальных символов, ибо с ними связывались определенные события в истории и культуре народа. Достаточно часто эти имена иденти-фицировались с военными подвигами и славой молодых раннефеодальных государств, впоследствии лишившихся этой важной структуры. Именно в этом аспекте предстает перед нами легендарный герой средневековья Ос-Багатар. Этот персонаж периода раннефеодальной государственности алан-осетин известен нам по грузинским летописям и устному творчеству осетин. В осетинской историографии сюжет об этом герое неоднократно привлекал внимание специалистов. Наиболее подробно вопрос рассмотрен в работах известных кавказоведов Е. Г. Пчелиной (1895–1972) и З. Н. Ванеева (1888–1963) (см.: 19). Как оказалось, предания об Ос-Багатаре и его сыновьях – родоначальниках колен осетинского народа, рас-селившихся по всей Осетии, – являются типичным этногоническим текстом.

Устная традиция сообщает разные версии о количестве сыновей Ос-Багатара. В одних случаях упо-минаются три, в других – пять, а в иных – шесть братьев. Отмечен и разнобой имен. По оценке Е. Г. Пчелиной, сообщавшей предания о потомках Ос-Багатара в наиболее полной и завершенной форме, ибо она записывала их еще в 20–30-е годы, речь может идти о контаминации имен и событий. Действи-тельно, в историческом фольклоре часто встречаются привнесенные или вторичные факты. Это наблю-дение было проверено многочисленным историческим, фольклорным и этнографическим материалом. В результате была выявлена изначальная трехчленная версия первопредков, а именно: Кусагон (Цахил), Царазон (Агуз) и Сидамон (7, с. 26; 20, с. 19).

Представители указанного варианта сохраняют четкую архаическую структуру с определенным со-ставом и заменяемостью, подчиненной строгим правилам. Более того, они оказались наделенными функциональными качествами и символами трифункциональной структуры древнеиранского общества (12, III, с. 102; 19, с. 20–22).

В данном случае нас интересует Алгуз (Алгъуыз), как представитель второй, или воинской, функции. Он составляет пару с Царазоном, с именем которого осетины связывают многочисленные военные по-ходы. Напомню, что одна из основных их функций сводилась к наличию знамени как важного атрибута военного дела. Этот сюжет отмечен даже в малых жанрах фольклора. «Царазонта никого не боялись; когда шли в поход, на их знамени был колокольчик // Цæрæзонтæ-иу балцы куы цыдысты, уæд сæ тыры-сайыл хъуытаз уыди: никæмæй тарстысты».

Родовые имена этой пары были подробно изложены в специальной работе профессора В. И. Абаева. Он убедительно показал, что настойчивость, с которой представители фамилий, возводящих себя к кла-нам Царазонта и Агузата, доказывали свое царственное происхождение, связана с из именами, произ-водными от римских императоров Цезаря и Августа. Иными словами, в период становления раннефео-дального государства алан их правящая верхушка, тесно связанная с правящими домами Византии и Грузии, присвоила себе наименование Царазонта и Агузата – «наследников Цезарей и Августов» (20, с. 408–422).

Деяния осетинских «цесаревичей» известны по военным заслугам Сослана-Давида Царазона – мужа и соправителя грузинской царицы Тамар-дедупали. Деяния же родоначальника «августейшей фамилии» были воспеты осетинским просветителем Иоаном Иалгузидзевым / Агъуызаты Уане (1775–1830) в грузи-ноязычной поэме «Алгузиани». Поэма эта, полное название которой «Аг’уст’иан – Алг’узиан – Русиан – Сарагон – Ц’ахилони» впервые была издана в Тифлисе в 1885, а затем переиздана в 1897 году. В пере-воде Мосе Джанашвили и с предисловием Гаппо Баева «Песны об Алгузе» была опубликована в 1922 году в Берлине в издательстве Е. А. Гутнова.

В поэме о корнях осетинского царя и отважного воина Алгуза сказано так: «Тогда от одного великого царя Августа-кесаря, грека, // Произошли прекрасные сыновья, от этого доблестного царя // Имя одного Алгуз, мудрый герой по воле самого Бога // И другие сыновья, подобные тому же царю (по воле) самого Бога» (21, с. 20).

В поэме явно прослеживается генеалогическая тенденция, ориентированная на Рим. Феодальная аристократия средневековой Алании причисляла себя именно к этому рангу. Как показывают исследова-ния в сфере культурных заимствований, именно социальные верхи воспринимают инновации, адаптиру-ют их под свои интересы и вкусы. Поэтому заимствованная форма «Август» под воздействием адапта-ционных тенденций приобрела осетинский облик, а именно: Алгъуыз // Агъуз // Алгъуз(он).

В таком виде, по мнению профессора В. И. Абаева, они кажутся вполне осетинскими и соответствен-но означают: Алгъуыз / разноцветный, Агъуыз / бесцветный. К основе имени прибавлен патронимиче-ский формат -он. Но эта несуразность царских имен вызывает сомнение В. И. Абаева, который объясня-ет их появление желанием «сделать его из асемантического семантическим» (20, с. 44). Если вспомнить, что имя «Агъуыз / бесцветный» является, по всей вероятности, более поздним вариантом «Алгъуыз / разноцветный», то можно говорить л двух этапах его бытования. Имена самого Багатара и его сына Си-дамона восходят к иранским древностям. В таких условиях мы можем допустить, что до консолидации раннефеодального государства алан и окончательного генеалогического оформления имен, вероятно, существовал ранний этап его бытования. Впоследствии он перешел в категорию так называемых «на-родноэтимологических». О возможности такого решения косвенно свидетельствует и само имя Alğyz(on) – «Разноцветный / Пестрый». Оно состоит из трех элементов, где Al(y) – всякий / разный, Xoyz – цвет / образ и -On – патронимический формант (12, I, с. 48, IV, с. 273). Все они относятся к древнеиранской лексике, имеющей устойчивые параллели в восточноиранских языках.

Представляется, что необычность этого имени легко понять, если вспомнить военные подвиги Алгуза, совершенные на Кавказе и воспетые в поэме, написанной его великим потомком. Фактически силой ору-жия он объединил под своим началом все социальные слои общества. Пользуясь традиционной цвето-символической классификацией, эти слои были представлены «бело-пурпурно-золотистым» триколо-ром. Поэтому наш персонаж стал именоваться «Разноцветный // Пестрый». Первоначально это было прозвищем или даже титулом. С укреплением феодальной государственности начался второй этап су-ществования этого «прозвища». Оно стало истолковываться в иной, римско-византийской традиции, о чем так убедительно написал профессор В. И. Абаев. Однако традиция в новой редакции не успела за-крепиться и с периода послемонгольского времени вплоть до ХХ века новое значение имени как «на-следников Августов» было утеряно. Поэтому речь может идти только о вторичном характере этой интер-претации. Чего нельзя сказать об исходной форме «Алгуз / Разноцветный» или производной от нее на-родноэтимологической «Агуз / Бесцветный». Они сохранились в общественном сознании с древнейших времен до наших дней.

Уникальное подтверждение своим рассуждениям мы находим в социальной культуре казахского на-рода. Возникает логический вопрос, ведь казахи, как известно, народ тюркского происхождения и к тому же достаточно удаленный территориально от среды обитания средневековых алан. Все именно так, но будем помнить, что в этнической истории казахов видную роль сыграли сарматы, саки и другие восточ-ноиранские племена. Этнокультурное наследие их еще предстоит подробно изучить, но уже сейчас в традиционной культуре казахов видны яркие следы влияния иранского мира (22).

Наследием тому является троичная структура традиционного казахского общества. Этот сюжет под названием «Материалы к истории киргиз-казахского народа» был доложен в 1926 году Мухамеджаном Тынышпаевым (1879–1937) в Туркестанском отделе РГО. Это был тонкий знаток казахской истории и традиционного быта, поэтому его сведения не вызывают никаких сомнений. По его авторитетному мне-нию, казахи состоят из трех больших орд: Старший жуз, Средний жуз и Младший жуз (23, с. 68 и сл., с. 150–151). Как показали последующие изыскания, эти структурные подразделения полностью соответст-вовали трифункциональной структуре индоиранского и, шире, индоевропейского обществ.

В качестве доказательства сошлюсь на фольклорный материал, опубликованный А. А. Галиевым. «Старшему жузу дай в руки палку, чтобы он пас скот. Среднему жузу дай перо, чтобы он вершил суд. Младшему жузу дай копье и пошли его против врага / Улы жуздин’ к’олына таяк’ берде малг’а к’ой. Орта жуздин’ к’олына к’алам берде дауг’а к’ой. Киши жуздин’ к’олына найза берде жауга к’ой» (24, с. 253). У казахов бытует и предание, по которому их родоначальниками были три брата: Адай, Арг’ын и Усун. «Адай получил от богов стрелу, Арг’ын – писание, а Усун – пастушеский посох. В результате за потомка-ми Адая закрепилась воинственность, за потомками Арг’ына – «ученость», за потомками Усуна – пасту-шество. Следует подчеркнуть, что писание и ученость связаны с первой (культовой) функцией, так как речь идет не об учености вообще, а о владении священными текстами» (21, с. 425–426).

Возникает вопрос, в какой степени эти небесные дары взаимосвязаны. Оказывается, напрямую, ведь три брата фактически представляют три казахских жуза. Знакомство с материалами Мухамеджана Ты-нышпаева показывает, что Адай – первопредок родоплеменного социума, входившего в младший жуз. Арг’ын представлял средний жуз, а Усун – старший жуз. Более того, усуни жили в непосредственной близости от юэчджи и саков. Как показывают исследования С. Г. Кляшторного и Т. И. Султанова, юэчи – это «восточноскифские (сакские) племена, занимавшие вместе с родственными им усунями огромную территорию от Тянь-Шаня до Центральной Монголии» (22, с. 55).

Отмеченное родство, вероятно, было генетического свойства. По данным китайских источников VII века, усуни «имели голубые глаза, рыжие бороды, что в глазах китайца делало их похожими на обезьян. Одни считают усуней за тюрков, другие за арийцев». Об арг’ынах мы узнаем, что в китайской историо-графии V века н. э. называли эту родоплеменную организацию «народом Алун» (23, с. 69, 74). Иными словами, в нашем распоряжении оказываются косвенные свдения фольклорно-исторического характера, связанные с восточноиранским культурным миром. Они позволяют разделить мнение о трифункцио-нальном происхождении, триальной организации казахов, восходящей к традициям индоиранского мира.

На этом этнокультурные параллели между нынешними казахами и осетинами не заканчиваются. Они приобретают конкретный, наполненный содержанием характер. В казахском фольклоре бытует выраже-ние «Алаш, алаш болганда, Алаша-хан болганда». В дословном переводе оно означает: время, когда алаш стал действительно алашем, а Алаша – ханом. «Казахи этими словами хотят выразить мысль, что было некогда счастливое время, когда все алаши, то есть казахи, объединились в одну мощную госу-дарственную организацию и первым объединившим ханом был Алаша» (23, с. 146). Ему же приписыва-ют общеказахский боевой клич уран, который тоже звучал как алаш. Иначе говоря, Алаш-хан был пред-ставителем младшего жуза.

В этой связи обращает на себя внимание предания, записанные в младшем жузе. В одной из истори-ческих песен «Джасклен», опубликованной Муратом Монкиным в 1924 году, говорится: Алаш алаш бол-галы, Ала шатка мынгелы, ала чубар ту байлап, алашка уран бергелы, Алим еды агасы». В переводе этот фрагмент звучит так: «Когда объединились все казахи, когда Алаша-хан сел на боевого коня, при-вязавши пестрое знамя (выделено нами. – В. У.), когда казаху дали уран а л а ш, старшим братом, дав-шим благословение, был Алим» (23, с. 146).

В данном отрывке исторического повествования привлекает внимание образ объединителя трех ка-захских жузов. Он происходит из младшего жуза, наделенного второй, или воинской, функцией трифунк-циональной системы. У него в руках боевое знамя, названное сказителем пестрым. В казахской исто-риографии известны попытки идентифицировать этот образ. В одном случае в образе Алаша-хана виде-ли Хакк-Назара, в другом – Орыс-хана (23, с. 148–149; 25, с. 45–46).

Почему исследователей казахской истории не устраивает имя Алаша-хан и предпринимаются попыт-ки идентифицировать его с каким-либо историческим персонажем? Ответ, оказывается, прост. Он за-ключается в несуразности имени объединителя казахов. Оказывается, в переводе оно звучит как «Раз-ноцветный / пестрый хан».

Наш коллега А. А. Галиев, пытаясь решить вопрос о происхождении, сущности трехжузовой органи-зации казахов и Алаш-хане, привлек методы семиотики. Проблема получила адекватное решение и про-яснила суть триальной организации казахов. По его убедительному мнению, «характер последней можно объяснить на основе трехфункциональной теории Ж. Дюмезиля. Алаш-хан («Пестрый хан»), о чем сви-детельствуют и данные мифов, легенд, является некой суммой (пестротой), образуемой при сложении трех функций, маркируемых тремя цветами, символом единения казахского народа» (26, с. 13).

Легендарный Алаш-хан вместе с «пестрым» знаменем в руке, воплощающий деяния второй, или во-инской, функции, является двойником Алгуза. Оба они имеют разноцветные имена, оба они персони-фицируют единение всех социальных слоев общества, оба они представляют вторую, или военную, группу трифункционального общества и оба пользуются пестрыми знаменами. Если все изложенное верно, а фактов противоречащих или не согласующихся в нашей работе нет, то можно говорить, что восточноиранские (сакские) реликты в мифотворчестве казахов позволили понять некоторые не совсем ясные нюансы из истории этносоциокультурного самовыражения осетин.

(продолжение далее)