Система воспитания у осетин
(продолжение)

Система воспитания:
возрастной период сывæллон (“младенчество”)

Рождение мальчиков по обычаю полагалось отметить особо; здесь снова интересно выделить обычай уазавæрд. Это жертвоприношение верховному богу Стыр Хуыцау и его “спутнику” Уастырджи, делавшееся в семьях, где новорожденные часто умирали. Заключалось оно в окроплении новорожденных свежей кровью жертвы. Странным кажется участие мужчин в родильных обрядах даже в роли жертвователей. Молитвы при уазавæрд тоже умирали. Заключалось оно в окроплении новорожденных свежей кровью жертвы. Странным кажется участие мужчин в родильных обрядах даже в роли жертвователей. Молитвы при уазавæрд тоже обращались не к женским покровителям: “Стыр Хуыцау дæ цæринаг фæкæнæд” (“Да предназначит тебя великое Небо для жизни”). “Уастырджи удæздахæг у æмæ дæ удылхæцæг уæд” (Уастырджи возвращает души, так пусть он бережет и твою душу”) и т. д. Между тем, покровительницей девочек, женщин, рожениц и мальчиков до трехлетнего возраста считалась Мады Майрæм, а уазавæрд обращался к Стыр Хуыцау и Уастырджи, которые были военными божествами (об этом см. ниже). Это кажется неувязкой, но она объяснима. Стыр Хуыцау представлял высшую божественную инстанцию, а Уастырджи почитался его “двойником” – правой рукой и даже “соперником”. Обращение жертвы к центральным фигурам пантеона считалось последней и самой действенной мерой к спасению новорожденного.

Возрастом младенчества осетины считали период воспитания до трех лет. До этого возрастного рубежа мальчики считались сывæллон – сам термин указывает, что младенческий период жизни рассматривался как продолжение утробного развития: слово сывæллон (– “младенец, ребенок”) производится от сывæр – “вместилище плода, материнское чрево, утроба” [3]. То есть в соответствующей возникновению понятия древности дети до трехлетнего возраста почиталось как бы “продолжающими пребывание в материнском чреве”, поскольку полностью зависят от материнского обхождения.

Новорожденного ребенка сразу же укладывали в люльку, к 5–6 месяцам приучали сидеть, затем ползать. В конце первого года его учили ходить, но грудь не отнимали до 2–3 лет. Три года кормления грудью делало ребенка душевно рыхлым [4]. Поэтому ранний отказ ребенка от материнского молока считался хорошим симптомом – это расценивалось как признак намечающегося быстрого возмужания, но искусственно к раннему отстранению не прибегали. Кажется противоречием, что в одних случаях долгое кормление вроде даже осуждалось. Нам кажется, что в этой противоречивости нужно видеть глухое переживание того порядка, который заметен в фольклоре и Нартском эпосе. Там герой в качестве первого признака возмужания проявляет недовольство пищей, приготовляемой матерью. Или же он “сразу после рождения” уносится от матери и оставляет отцом в лесу, горах, часто в леднике и т.д., т. е. во всех случаях общей является идея отчуждения от материнского кормления. Позже обнаруживается, что такое решительное пребывание младенчества оказывается прелюдией к будущим подвигам героя, вскормленного пищей охотников, т.е. истинных мужчин. Здесь проявляются реминисценции древних инициаций в форме престижной оценки первой фазы “мужественного” воспитания в раннем детстве героя. Когда ребенку исполнялся один год, то в доме отца устраивался а ф æ д з ы к у в д (“годичный пир-моление”), или кæхцгæнæн. На пиру устраивалось первое испытание младенца, стремились угадать его наклонности к тому или иному роду деятельности в будущем.
Этот обычай известен многим народам и заключается в том, что перед мальчиком раскладывались всевозможные инструменты мужской сферы занятий от оружия до ремесленного инвентаря. Первый предмет, которого касался ребенок, свидетельствовал якобы о жизненном выборе.

С этого времени за мальчиком подмечали все его склонности. Если он тянулся к острию, т. е. вообще острым предметам, стремился навстречу коням, играл с железом – это считалось счастливым знаком. Взрослые всячески подогревали этот интерес, поощряя в нем резвость и детскую тягу к лошадям мелкими подарками, а когда мальчик уже вставал на ноги, его подсаживали в седло. Но заласкивать ребенка не полагалось, а дарили железные предметы: наконечник стрелы, пулю, пуговицу или газырь и т. д. Считалось, что ребенок должен быть готов к царды тызмæг (букв. – «ярости жизни») и любить коня.

Третьему году жизни мальчика придавалось особое значение: прочное освоение навыка самостоятельного передвижения считалось завершением периода сывæллон – период младенчества заканчивается.