Предисловие

Сто десять лет тому назад была опубликована поэма Александра Кубалова «Афхардты Хасана», явившаяся одним из первых произведений осетинской профессиональной литературы. Поэма пропитана фольклорными источниками и напоминает собой одну из народных легенд, но ее сюжетный фольклоризм выстроен рукой умелого литератора. Поэма восхищает эпическим звучанием и ее обязательно нужно читать.
Но мы предлагаем читателю не поэму, а статью дающую представление о том культурном пространстве из которого автор поэмы питал свое перо, пространстве хорошо представленном на нашем сайте.
И еще. Семь лет назад группа единомышленников создала литературный памятник этой поэме, ее истории, а так же истории первой осетинской интеллигенции. Проект реанимировал через сто лет культуртрегерские усилия этой интеллигенции, но усилия их последователей, приведшие к достойному результату, растворились в нахлынувшей сегодня волне масскультурной информации. Все это немного разочаровало авторов проекта, но можно ли сравнить их историю с судьбой автора, расстрелянного по доносу в 37 году. Как бы не крепчала попса, мы живем в хорошее время.

Валерий Цагараев

2007

Титульный лист издания поэмы 2000 года. Художник В. Цагараев		Шмуцтитул издания поэмы 2000 года. Художник В. Цагараев

Елизавета Кочиева

Наследник традиции

Среди бумаг Цомака Гадиева, одного из самых ярких представителей осетинской творческой интеллигенции начала XX века, сохранился набросок (Ц.Гадиев. Александр Кубалов (романтизм в осетинской литературе). ОРФ СОИГСИ, ф. 16 (Ц.Гадиев), оп. 1, д. 72.), который, судя по всему, так и не стал законченным произведением, но который, тем не менее, интересен. Вероятно, автор предполагал посвятить будущую работу в основном творчеству Александра Кубалова, но охарактеризовал бы при этом романтизм в осетинской литературе в целом: «Романтизмом веет и от повитой мечтой тоски Темирбулата Мамсурова (1845-1890) по далекой покинутой родине, и от грустных стихотворений-песен Коста Хетагурова (1859-1906), и от своеобразных, наполненных безнадежной любовью, горских рассказов Сека Гадиева (1855-1915), и от социально-гражданских мотивов Ельбаздуко Бритаева (1881-1923), и от грохочущей риторики Гаппо Баева, и от окрашенных кровью бытовых рассказов Арсена Коцоева (1876), и, наконец, от всего творчества Александра Кубалова (1871)».

Александр Кубалов		Обложка первого издания поэмы (1887)		Один из списков поэмы

Возможно, работа задумывалась как своего рода отклик на предстоящий юбилей поэта, потому что далее Цомак отмечает, что на всем протяжении своей литературной деятельности Александр Кубалов оставался цельной фигурой, верной одним тем же принципам, и лиру, «настроенную 35 лет назад на романтический лад, он не перестраивал никогда».

Поистине «сложны и многообразны условия возникновения и развития художественного творчества. Среди этих условий, несомненно, первоначальные впечатления еще только формирующегося человека, впечатления детства, отрочества и юности занимают одно из главных мест. Вот почему биографические сведения о том или ином писателе имеют немалое значение в выяснении характера его художественного творчества» (Ц.Гадиев. Александр Кубалов (романтизм в осетинской литературе). ОРФ СОИГСИ, ф. 16, оп. 1, д. 72).

Дом, в котором родился Александр Кубалов, уважал Книгу и чтил Традицию. В многочисленной патриархальной семье, где прекрасно уживались вместе родные, двоюродные, троюродные, хорошо понимали значение образования и старались выучить даже девочек, не говоря уже о мальчиках. Поэтому стремление Захария, отца поэта, непременно дать своим детям образование не является чем-то из ряда вон выходящим. 20 августа 1879 года он обращается с прошением на имя «Его превосходительства начальника Терской области, господина-адьютанта и кавалера Свистунова», в котором, «желая дать воспитание малолетним... сыновьям Александру 8 и Георгию 6 лет, но не имея к тому собственных средств», осмеливается всепокорнейше просить разрешения Его превосходительства «о зачислении их кандидатами на поступление в реальное училище на казенный счет» (ЦГА РСО-А, архив начальника Терской области, ф. 12, оп. 7, д. 283, л. 110).

К сожалению, не сохранилось никаких писем, дневниковых записей или иных письменных свидетельств, по которым можно было бы судить, насколько доверительными были отношения отца и сына. Однако в том, что авторитет первого в глазах второго был непререкаем, сомневаться не приходится. Отец, довольно образованный для своего времени человек, был одновременно носителем уходящей корнями в седую древность осетинской духовности, фæрнджын ирон лæг, плоть от плоти общества, в котором он «сеял разумное, доброе, вечное» и которое считалось с его мнением не только тогда, когда оно касалось вопросов образования.

Александр наверняка любил свое равнинное село, которое его отец, будучи еще и замечательным садоводом, старался украсить деревьями, но он не мог не знать, что его родные не всегда жили здесь. На горизонте, казалось, совсем близко, возвышались горы, а в разговорах старших нередко упоминался Кобан, с которым Кубаловы были связаны «семейной историей и происхождением» (Р.С.Бзаров. История в осетинском предании. Сюжет о Чермене. Владикавказ, 1993. С. 30.) В прошении основателя аула Батако-Юрт штабс-капитана Бада Кадиева от 19 мая 1859 года, направленного в Комитет для разбора личных поземельных прав горцев Военно-Осетинского округа, отмечается, что Кубаловы «жили в горах Кобанского ущелья..., но по приказанию князя Абхазова выселились на плоскость...» (ЦГА РСО-А, ф. 291, оп. 1, д. 18, л. 16).

Как известно, события, связанные с борьбой тагаурцев против войска генерала Абхазова, нашли широкое отражение в устном народном творчестве осетин, а это значит, что к «преданьям старины глубокой» о славном прошлом и героях, известных батакоюртовцам не понаслышке, Александр Кубалов прикоснулся еще в раннем детстве. Наверняка картины, одна красочнее другой, проносились тогда перед мысленным взором болезненного и впечатлительного мальчика, не подозревавшего о том, что память прошлого будет будоражить его воображение художника всю жизнь, побуждая к творческому созиданию, и однажды ему окажется по силам рассказать такую историю, которая не забудется в народе никогда.

Формирование личности Александра Кубалова проходило в эпоху, когда традиционная культура еще не успела претерпеть серьезных изменений. Когда еще здравствовали и творили свое замечательное искусство, услаждая слух современников, Леуан Бегизов и Рамон Дзусов, Гаха Сланов и Иналдыко Каллагов, Кудза Джусоев и Кертиби Кертибиев, Быдзыго Ревазов и Дзарах Саулаев, Заурбег Туаев и Кубади Текоев, Сабе Медоев* и многие другие. Имена всех не перечислить. Пусть немногие из них были известны поэту лично, они, "носители и ваятели бессознательно действующей души" своего народа, духовно цементировали пространство, и в этом пространстве он жил.

По просьбе Б.А.Алборова, на заседании Осетинского историко-филологического общества Александр Кубалов выступил с сообщениями о Курм-Бибо и Рамоне Дзусове, другом известном в Осетии сказителе (от которого он в свое время записал нартские сказания), подготовив «два прекрасных портрета обоих певцов. Портрет Рамона Дзусова затерян... Портрет Бибо Зугутова случайно сохранился в архиве писателя Цомака Гадиева»: (Там же.) «Знаток осетинских народных песен талантливый певец и музыкант Курм-Бибо был известен на всю Осетию. Он умер лет сорок тому назад в глубокой старости.

Курм-Бибо я видел близко и слышал только три раза. В 1879 году возвратился из Дунайской кампании с Георгиевским крестом дядя мой Сосе Кубалов и по этому случаю у нас был пир. На обширном дворе собралось чуть ли не все село, - тогда еще небольшое. Пришел и Курм-Бибо. Я не помню, как он был одет, не скажу даже, была ли у него борода, - меня - тогда лет восьми, - особенно поразила слепота его, поразило, что люди обращались с ним - как между собой, - ни в чем его не отличая. Слепота, по-видимому, нисколько не стесняла его самого: он называл по именам людей. Так же, как другие, вынул из чехла нож и ел без всякой посторонней помощи.

Курм-Бибо. Художник Махарбек Туганов

Долго сидели старцы. Молодежь стала танцевать под гармошку. Вынесли Бибо его самодельную трехструнную скрипку. Он заиграл и запел, и народ смолк.

Я не помню, какие песни он пел, и меня тронул лиризм этих песен, но не содержание их. «Ты, носитель имени Бога, на меня слепоту ниспославший, чтобы не видеть мне синего неба, ни зелени наших полей, ему же и зрение, и удаль пославший, от смерти и на этот раз ты его избавил», - пел Бибо.. Этот лиризм, этот подъем были отличительной чертой таланта Курм-Бибо.

Второй раз я видел его с куклами. Секрет устройства их - тайна Бибо. На дне сита, обтянутого кожей, появлялись мужчина и женщина. Тогда Бибо окружали одни женщины, и он отпускал такие непристойные остроты, что бабы закатывались со смеху, а сам Бибо улыбался как сатир. Я не узнавал возвышенного Бибо.

Третий раз я видел его несколько позже. Он пришел на наш нихас и обратился к отцу моему. «Скажи, сколько здесь копеек, 10 или 15?» - сказал он, показывая десятикопеечную серебряную монету. Отец сказал ему. «Видишь ли, - продолжал Курм-Бибо, - полевые сторожа захватили на потраве телка моего, требуют выкупа в 10 копеек! Слепой Бибо должен видеть, где пасется телок его, чьи загоны травит, и должен теперь гнать его, спотыкаясь, не видя ни земли, ни неба».
Я возмущался дерзостью полевых сторожей, обидевших певца, талантом которого так часто упивались.

Рассказывают, что Бибо играл на пирушке известного тогда генерала Магомета Дударова в с.Хумалаг. Дударов в восторге подарил ему коня. «Если, - прибавил он, - Бибо без вожатого найдет пешком дорогу в с.Батакоюрт».

Бибо взял посох и пошел, но под самым Батакоюртом ошибочно свернул на Большую Ачалуковскую дорогу и ночью остался в степи. Генерал устыдился своей жестокости и все же подарил ему коня. На нем-то, запряженном в арбу с кибиткой, и ездил Бибо, Ивик Осетии, в отдаленнейшие места родного края. Вот что слышал я в последнее время об этом позабытом певце - Бибо был из рода Зугутовых. Постоянно жил в Батакоюрте. Отца его звали Аброг, брата - Чермен. Бибо был женат на девице редкой красоты из сел. Даргкох. У него остались две дочери, еще живые.

Бибо ослеп от оспы еще в детстве. Носил длинную бороду, был крепкого сложения и никогда не болел. Был бойкого и веселого нрава. Пил хорошо, но не пьянел. Курил трубку, ею же подражал плачу ребенка и женскому голосу, когда показывал свои куклы. По улицам шел без вожатого, с палкой, и щелкал языком. На вопрос, для чего он это делает, отвечал, что этим узнает близость предметов, чтобы не удариться. По голосу узнавал всех, кого слышал хоть раз. Кинжал носил, держал нож, необходимый на пирушках и поминках. Народ любил своего певца и щедро одарял его деньгами, но на старом батакоюртовском кладбище мы не нашли могилы народного певца» (Александр Кубалов. Курм-Бибо. ОРФ СОИГСИ, ф. 16 (Ц.Гадиев), оп. 1, д. 72).

Скупой, без лишних слов и чрезмерных эмоций, но емкий и выразительный текст. Рассказчик ничего не приукрашивает и не комментирует, не старается, как это часто бывает в жанре воспоминаний, выдвинуть на передний план свою собственную персону, тон его повествования неподдельно искренен и прост. В крошечной изящной вещице уместилась, в сущности, целая человеческая жизнь, трудная и яркая: детство - болезнь - слепота - Божий дар - грани таланта - особенности поведения - признание - красавица-жена - отношения с социумом - затерянная могила. Чем не сюжет для романа?

Картины - выпуклые, сочные - сменяют друг друга, словно кадры увлекательного фильма, и вот мы отчетливо видим образ - певца-музыканта и шамана, который в зависимости от обстоятельств являет различные лики свои. Легко себе представить изумление маленького идеалиста, который незадолго до этого с благоговейным интересом наблюдал одухотворенного, возвышенного Бибо, а теперь оказался невольным свидетелем неожиданной, непонятной, совершенно сбившей его с толку метаморфозы. Пройдут годы, мальчик вырастет и встретит еще не одного представителя таинственной касты певцов и сказителей, но даже самые блистательные из них не затмят воспоминаний детства: «Рамон Дзусов не увлекал игрой на скрипке, как Курм-Бибо, но рассказчик... был бесподобный...» (Автобиография А.З.Кубалова... ОРФ СОИГСИ, ф. 19, оп. 1, д. 58.).

Дар слова – дар Божий,- не случайно говорят в народе. «Силу и значимость слова в традиционных культурах трудно переоценить. Построенные на устной культуре, все они высоко ценили как само слово, так и умение им пользоваться» (В.С.Уарзиати. Диалог культур в творчестве Елбасдуко Бритаева//Дарьял, 1993, №3. С. 61). Даже Уаиг в «Лæскъдзæрæн» Коста говорит: «Алырдæм дæр æй куы барай, Ай нæ хуыздæр хос: Кæд ды дзырд мæ дзырдмæ ссарай, - Дæу фæуæд мæ фос! // Как не отмеряй, Лучшего средства нет: Коль ты слово в ответ на мое слово отыщешь, - Отойти моему скоту к тебе!" (подстр. пер. мой. – Е.К.).

Естественно, к людям, умеющим пользоваться словом, в народе было особое отношение. Понятно, что они, зная разные жанры устного народного творчества, могли украсить своим присутствием любое мероприятие. Вдохновенные поэты и блестящие рассказчики, музыканты – творцы, исполнители, импровизаторы, нередко – певцы, музыкальные мастера и актеры, в большинстве своем они были одновременно признанными знатоками обычного права, в индивидуальности которых к тому же находили свое выражение лучшие черты народа. Поэтому нередко они были незаменимы и при решении споров, казавшихся порой неразрешимыми, будь то примирение кровников или раздел имущества.

Сведениями об этих удивительных людях мы обязаны, как справедиво отмечает Т.А.Хамицаева (Т.А.Хамицаева. Сказители нартовского эпоса // Нарты. Осетинский нартовский эпос. Кн. 3. М.,1991. С.136), первым собирателям фольклора, в числе которых был и Александр Кубалов. По его собственным словам, сказания о нартах он записывал в 1895 и 1896 годах. Был с этой целью в Алагирском и Куртатинском ущельях. Обошел селения Цей, Даллагкау, Лац, Хидикус, Харисджин, Дзуарикау, Даргавс, Тменикау, Н.Саниба. В те времена памятники фольклора еще у многих были на устах, но из всех, с кем он встречался, Александр Кубалов запомнил только пастуха Уби Тохтиева, от которого записал несколько сказаний о Созрыко. Неизгладимое впечатление же на него произвел знаменитый Рамон Дзусов из селения Н.Саниба. Тот самый Рамон Дзусов, который приходится дядей по матери проф. Б.А.Алборову и которого, по свидетельству последнего, запечатлел на снимке не менее знаменитый в то время фотограф Садулла Джанаев-Хетагуров. "Рамон на портрете изображен сидя, в шубе. Фандыр свой он держит по-осетински, между двумя коленями" (Автобиография А.З.Кубалова… л.4.). (Ту фотографию нам, к сожалению, найти не удалось).

Любопытно, что Рамон с воодушевлением играл, пел и "рассказчик … был бесподобный" только при большом стечении народа. Без этого он быстро уставал, "говорил вяло и не распространялся". Очевидно, присутствие публики вдохновляюще действовало на артистическую натуру Рамона. Заметив эту особенность сказителя, Александр Кубалов специально из-за него устраивал пирушки. К сожалению, подлинные записи поэта, сделанные на осетинском языке, были утеряны во время его болезни в 1912 году, но при литературной обработке сказаний он старался как можно точнее воспроизвести тексты, записанные от Рамона, варианты которого были полнее и красивей других и который полнее передавал и родословную нартов. Именно они легли в основу произведений Александра Кубалова "Герои-нарты" и "Нарты таурæгътæ".

По словам проф. Б.А.Алборова, Рамона Дзусова хорошо помнил певец и сказитель из Тменикау Дрис Таутиев, которому он будто бы говаривал: "Чтобы научиться хорошо играть на фандыре, следует всю ночь в Ночь чертей (Хæйрæджыты æхсæв) играть в горской мельнице" (Б.А.Алборов. Сказители. ОРФ СОИГСИ, Литература, ф. 19. оп. 1, д. 110, л.58.)

Совет Мастера отражает мифологическое сознание народа, в котором музыка, поэзия и магия едины, а струнный музыкальный инструмент наделяется магическими свойствами.

По словам того же проф.Б.А.Алборова, Дрис помнил, что по рекомендации Гаппо Баева Рамон в свое время был приглашен в Тифлис к Миллеру, который якобы подарил ему за исполнение нартских сказаний 400 рублей со словами: "Этот человек знает историю Осетии за 7 столетий до нашей эры" ( Б.А.Алборов. Сказители. ОРФ СОИГСИ, лит., ф.19 (Б.А.Алборов), оп.1, д.110, л.58).

«Сегодня мы можем назвать 333 сказителя и певца (кадагганага), передавших нам тексты осетинского нартовского эпоса. Но мы были бы несправедливы к тем 43 певцам, которые жили в начале и середине XIX в. Не сохранилось ни одного зафиксированного от них текста, но они пользовались славой знаменитых народных певцов и сказителей, их называли своими учителями сказители конца XIX и начала ХХ в., чьи тексты составляют классику нартовского эпоса осетин. Нам известны имена всех певцов, а также место их жительства, некоторые биографические данные, фамилии их учеников и репертуар (Т.А. Хамицаева. Сказители нартовского эпоса // Нарты. Кн. 3. С. 138).

В число этих 43 входит и Курм-Бибо.

Интересно отметить, что певец-песнетворец и сказитель Иналдыко Каллагов из Джимара, живший два года в Батакоикау, встречался там, по его собственным словам, с Курм-Бибо, который якобы сказал о нем: «Амæ Хуыцауы тæлф ис, уыййеддæмæ кæцæй ары ацы ныхæстæ! // Он отмечен Богом, иначе откуда у него берутся эти слова" (Г.Дзагурти. Осет.нар.сказители и певцы (по личным наблюдениям). ОРФ СОИГСИ, фольклор, п. 137, д. 421).

Произведение Александра Кубалова пользовалось такой популярностью в народе, что многие «начали сомневаться в том, что легло в основу его знаменитой поэмы «Æфхæрдты Хæсанæ» - подлинный рассказ или песнопение об этом слепого певца, его односельчанина Бибо Зугутова, или же сюжет и трактовка его выдуманы самим автором...» ( Автобиография А.З.Кубалова, написанная по просьбе Б.А.Алборова. ОРФ СОИГСИ, ф. 19 (Б.А. Алборов), оп. 1, д. 58). На этот вопрос, к которому вернутся даже через много лет после гибели поэта, (Нафи. Хæсанæйы кадæг. Комментарийы бæсты//Фидиуæг, 1981, №8. ф.49-57) он ответил так: «Афхардты Хасана» написана мною вполне оригинально: она не развилась ни из песни, ни из сказки. Вообще я не помню ни одной песни Курм-Бибо...» (Автобиография А.З.Кубалова. ОРФ СОИГСИ, ф. 19, от. 1,д. 58.). Если бы сказание о Хасана действительно было в репертуаре Курм-Бибо, Иналдыко вряд ли не воспринял бы его.

Алимурза Дзанагов, односельчанин Иналдыко, вспоминает связанный с ним любопытный эпизод. Однажды, когда он был еще совсем мальчишкой, отец взял его с собой то ли в лес по дрова, то ли на сенокос. Они отправились задолго до рассвета. Дорога пролегала мимо родника. Они были еще на хорошем расстоянии от него, когда с той стороны донеслось пение, которое сразу же прекратилось. Отец и сын в недоумении переглянулись - кто может петь в столь неурочный час?!. Наверное, показалось. Через какое-то время звуки возобновились и вновь стихли. В полном замешательстве путники достигли родника, и увидели странную картину: трое мужчин, один из которых был Иналдыко, сидели на траве у родника и пели. Пение то и дело прерывалось, и в перерывах они что-то горячо обсуждали. Потом снова пели. Да так красиво, что путники заслушались. Было еще совсем темно.

Как оказалось, именно в эти минуты рождалась песня о народном герое Дзабо Майрамукаеве, которую позднее сгармонизировал известный грузинский композитор, тонкий ценитель и собиратель осетинского музыкального фольклора Виктор Долидзе. «Я помню, - пишет Алимурза, - его выступление на первом концерте осетинской музыки, устроенном в помещении кинотеатра «Гигант», если не ошибаюсь, в 1926 году. Не зная обстановки, в которой она была создана, он, как даровитый композитор, в воображении представил себе, как обстояло дело и сказал: «Песня имеет замечательную мелодию. Вот собрались три человека. Они сидят на траве, на берегу реки, под деревом. Они одержимы чувством сильного горя и выразили это свое чувство в мелодии, которая волнует слушателя. От себя я еще прибавил кукование кукушки, которое раздается из рощи, находящейся поблизости». Как видите, В.Долидзе угадал все. Не было только дерева. Все остальное он себе живо представил» (Г.Дзагурти. Осет. нар. сказители и певцы (по личным наблюдениям). ОРФ СОИГСИ, фольклор, п. 137, д. 421).

Мир тесен. К тому же, не нами замечено, подобное воплощается рядом с подобным. Иналдыко приходится дядей по матери выдающемуся осетинскому драматургу Елбыздыко Бритаеву и родным дедом замечательному актеру Федору Каллагову, одному из исполнителей роли Афхардты Хасана на осетинской сцене.

Когда в 1945 году Осетинский театр осуществил постановку спектакля "Æфхæрдты Хæсанæ", Александра Кубалова давно уже не было в живых. Как отмечают Тамара Кариаева и Марина Литвиненко, "спектакль стал едва ли не высшим творческим достижением театра военных лет…" (Т.Кариаева, М.Литвиненко. Северо-Осетинский драматический театр. Очерк истории. Орджоникидзе, 1960. С.94). Иначе, наверное, и быть не могло, потому что в те грозные годы героическая тема являлась для коллектива главной, и "старая легенда на этот раз была рассказана и автором, и театром с подлинно современным пафосом героической борьбы … против насилия". К тому же в спектакле были заняты замечательные артисты, среди которых достаточно назвать имена хотя бы Соломона Таутиева и Варвары Каргиновой. Режиссером спектакля явилась Елена Маркова.

Афиша Северо-Осетинского драматического театра, 1945 г.

Второй раз, в 1962 году, спектакль поставила Зарифа Бритаева и третий, в 1996 году, Георгий Хугаев. Все постановки были осуществлены по одноименной пьесе Дабе Мамсурова, написанной, хоть это и не указывается нигде, не иначе как по мотивам знаменитой поэмы. Понятно, что до 1955 года на имя Александра Кубалова, как "врага народа", было наложено табу, но в 1962 году автор пьесы этот момент уже мог отметить, не опасаясь при этом никаких нежелательных последствий. Тем не менее, Дабе не поспешил это сделать.

В ОРФ СОИГСИ наряду с машинописными эксземплярами трагедии Дабе Мамсурова "Æфхæрдты Хæсанæ" в четырех актах хранится любопытный документ под названием: "Раст чи у? (Писмо Хæсанæмæ "Æфхæрдты Хæсанæ"-йы фæдыл) // На чьей стороне правда? (Письмо к Хасана по поводу "Æфхæрдты Хæсанæ") (ОРФ СОИГСИ, лит., ф. 55 (Д.Мамсуров), оп. 1, д. 69). Очевидно, он является черновиком открытого письма Дабе, в котором он через газету собирался ответить неким своим корреспондентам-театралам на их вопросы. Письмо адресовано Хасана (так звали одного из них). Оно не отшлифовано стилистически, достаточно сумбурно, но это не может помешать нам привести из него фрагмент, который представляется достаточно красноречивым: "Афхардты Хасана", - такого осетинского сказания никогда не было, было и не одно, если мне не изменяет память (в 1927 году мы собирали фольклор в плоскостных и горных селах и главное нет, но из менее значительных событий что-то да невозможно не забыть), - но основное сказание было, "Сказание об Одиноком". Это сказание передавали в семнадцати вариантах и среди них были сюжеты сказаний об Афхардты Хасана, Амзораты хромом Амзоре, Дзлаты красавице Агунде и других. Как от нас требовалось и как мы умели, так и записали их и отдали тем, кто нас направил, до последней строчки (тогда еще машинок не было и у нас самих не осталось ни одной строчки).

Не прошло и года, как я прочитал поэму известного осетинского поэта Александра Кубалова "Афхардты Хасана". Говоря по правде, она мне так запала в сердце, что по поэтической мощи ставлю ее рядом с лермонтовской "Про купца Калашникова" (и сегодня я в этом нисколько не сомневаюсь).

Сюжет мне хорошо запомнился, но ни одного из главных героев сказаний "Об Одиноком" не звали Афхардты Хасана. Насколько я помню, создатели осетинского фольклора не давали имен своим героям, если только событие, о котором шла речь в сказании, песне, таураге, не было связано с конкретным человеком. Главных действующих лиц своих произведений они называли: "Один мужчина", "Одна женщина", "Муж и жена" и т. п. Если же речь шла о живом человеке, то к его имени прибавляли эпитеты, характеризующие основные черты характера…
Так, не был наречен именем и главный герой сказания, о котором мы ведем речь. Однако, приступив к написанию поэмы, Александр Кубалов, как он мне об этом говорил сам впоследствии, посчитал правильным дать главному герою имя и назвал его Афхардты Хасана» (перевод мой. – Е. К.).

Странно получается: один из семнадцати вариантов сказания "Об Одиноком" являл собой сюжет о Хасана, между тем "ни одного из главных героев сказаний "Об Одиноком" не звали Афхардты Хасана", это, оказывается, Александр Кубалов его так назвал! Комментарии тут, как говорится, излишни – недоумение вызывает каждая фраза.

В 1895 году в предисловии к своему переводу поэмы Александра Кубалова на русский язык, опубликованном в газете "Терские ведомости", Гаппо Баев написал: "Под скромным названием "Æфхæрдты Хæсанæ" была вручена нам рукопись старинного сказания, написанная на осетинском языке Александром Кубаловым из Батакоюрта. В этом селении жил известный всей Осетии певец народных сказаний слепой Бибо Зугутов, скончавшийся несколько лет тому назад в очень преклонных летах, после долголетней скитальческой жизни… Песни его передаются из уст в уста и поныне, некоторые из них были даже записаны его слушателями. К числу таких произведений принадлежит и предлагаемое произведени ("Терские ведомости", 1895, №31).

Эмоциональному Гаппо, неравнодушному к судьбам родной культуры, патетика оказала здесь плохую услугу, и он невольно погрешил против истины. В 1934 году, уже в эмиграции, он поправился: "Kubalovs Epos Æfxærdty Xæsanæ ist wohl eine freil Schopfung Dichtergeistes // Поэма Кубалова "Афхардты Хасана" является абсолютно свободным творением его творческого воображения" (Mitteilungen des Seminars fur Orientalische Sprachen an der Friedrich-Wilhelms-Universitat zu Berlin. Herausgegeben von dem Direktor Prof. Dr. Hans Heinrich Schaeder. Jahrgang XXXVII, 2 Abteilung. Berlin, 1934. P.167.)

Гаппо Баев и Александр Кубалов

Как известно, произведения устного народного творчества имеют свою эстетику, свой образный строй, свою систему стихосложения... Александр Кубалов, один из самых образованных людей Осетии того времени и профессиональный литератор, создавая свою знаменитую поэму, пошел по стопам не обученных грамоте выдающихся кадагганагов и намеренно выдержал ее в ключе одной из самых популярных форм народного творчества. Живущий в обществе «устной культуры», в котором печатное слово не стало еще обыденным фактом, поэт прекрасно понимал, что иначе оно ее не воспримет.

По этому пути его повел отнюдь не конъюнктурный интерес - сын своего народа, он писал для него и хотел быть им услышан. Его желание сбылось: вот уже более века осетины переживают трагедию Афхардты Хасана, но если кто-нибудь из них захочет поклониться могиле сотворившего его Мастера, он ее не найдет.

Дом по ул. Пашковского, 14, в котором А. Кубалов жил с 1918 по 1937 г. и из которого его забрали в застенки НКВД 29 августа 1937 г.

... Народ любил своего певца... Но на старом... кладбище мы не нашли его могилы...