Валерий Цагараев

Размышления о старом владикавказском парке

Парк, как семиотический образ

Кто из нас в свое время не был увлечен романом Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», повествующим о приключениях «пройдохи» Остапа Бендера и «простофили» Воробьянинова (Кисы). Порой нам казалось, что веселая парочка выкрутится из любых житейских сложностей, пока концессионеры не объявились во Владикавказе.

«Во Владикавказе пришлось просидеть несколько дней. Но все попытки достать деньги на проезд по Военно-Грузинской дороге или совершенно не приносили плодов, или давали средства, достаточные лишь для дневного пропитания. Попытка взимать с граждан гривенники не удалась. Кавказский хребет был настолько высок и виден, что брать за его показ деньги не представлялось возможным. Его было видно почти отовсюду. Других же красот во Владикавказе не было. Что же касается Терека, то протекал он мимо «Трека», за вход в который деньги взимал город без помощи Остапа» (И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев. Кишинев, 1972, стр. 309). На этом знакомство с городом закончилось. «Дикая красота, воображение идиота», – сказал Остап, и парочка отправилась в Тифлис пешком.

Недолго пробыли литературные герои во Владикавказе, но именно потому что «Киса и Ося здесь были», мы и знаем, что парк «Трек», о котором поведем наш дальнейший рассказ, упоминался в путеводителях как единственная достопримечательность города и о ней знали Ильф и Петров. В честь этого литературного события я предлагал еще в восьмидесятые годы установить перед входом в парк плиту с отпечатками потертых штиблет Оси и Кисы, приложив рядом знаменитую надпись, но увы...

Итак, почему же мы выбрали темой разговора владикавказский парк, а не пролегающий рядом с ним старый Александровский проспект, ровесник парка. Вероятно потому, что парк более живое, камерное, порой даже интимное пространство, впускающее в себя человека разных культурных эпох и терпеливо вступающее с ним в общение. Рассматривая судьбу парка мы можем увидеть как изменялась культурная ситуация в городе за прошедшее столетие, а значит можем попытаться понять картину мира человека, устроителя этой ситуации. Ведь со времени закладки парка прошло более 110 лет, и мы вправе подвести некоторые итоги.

Владикавказ возник как военная крепость, а это означает, что первопоселенцы прибыли в эту российскую глухомань по чьей-то властной воле. Военная крепость это всегда пространственно-географическое перемещение образа родной земли, а значит и родной культуры в пространство чужой, порой враждебной территории. Со временем поселенцы крепости обросли семьями, детьми, домами, торговцами, храмами, базарами и лавками, парикмахерскими и мастерскими, школами, клубами и даже кладбищами, т.е. постепенно создали мир своего города. Центр города обозначал собой Александровский проспект. Первым украшением проспекта явился бульвар и будущая верхняя часть городского парка под названием «Монплезир» («Мое наслаждение»), заложенная в начале 40-х годов XIX века комендантом крепости Владикавказ генерал-лейтенантом П. П. Нестеровым. Именно в его честь до 1888 г. бульвар носил название Нестеровского. Нижняя часть парка связана с именем есаула (по другим источникам полковника) М.Р. Ерофеева, который в 1897 году не только посадил здесь деревья и кустарники, но и соорудил фонтан, лодочный вокзал, веранду для оркестра, купальню, ледяной каток и горки для катанья, а разросшиеся к тому времени деревья верхней части парка он превратил в очаровательные тенистые аллеи, одну из них назвав «Аллеей любви», другую – «Стрелки».

Сейчас уже нет ни Велосипедного трека (именно в его честь парк носил название «Трек»), ни Горских ворот, ни Бай-горы, где так любили отдыхать горожане, ни Восточного павильона, ни античных скульптур и еще многого. Но в то же время основной ландшафт парка сохранился. Например, парковые пруды, рождению которых способствовало пребывание во Владикавказе бельгийской металлургической компании, совместившей отвод воды из Терека для своих технических нужд и обустройство сложной системы парковых прудов, каналов и отстойников.

Благотворительную деятельность Ерофеева прежние владикавказцы ценили очень высоко. По слухам, есаул похоронен в гроте посреди пруда, который, может быть, именно поэтому и значится на старых почтовых открытках как Ерофеевский (Л. Засеева. Фотоальбом «Владикавказ». «Проект-Пресс», 2007).

Но не только исторические факты, события, имена составляют главный интерес в выбранной нами теме. Парк привлекает нас и как метафорическое, а порой и метафизическое явление, мысли о котором будят нашу культурную память. Он интересен сегодня как один из важнейших семантических образов города, текст которого позволяет нам яснее вглядеться в современный городской космос. В этом тексте нет мелочей, как нет мелочей в судьбе близкого человека. Мы вспоминаем его рождение, детские болезни, неприятности на службе, первый инфаркт и только нам рассказанный интимный эпизод из личной жизни.

Идея парка могла возникнуть у владикавказцев не случайно, т.е. не только в плоскости городского обустройства, но и как нечто иное, как говорили недавно, идеологическое. Я когда-то прочитал любопытную мысль по поводу происхождения знаменитых одесских бульваров, под каштанами которых не раз прогуливался в молодые годы. Одесса расположилась на высоком откосе между морем и великой Буджакской степью. С обеих сторон глаз утомлялся бесконечностью как степи так и моря, под бездонным южным небом. Человеку нужен был масштаб знакомого с детства объекта, функционально защищающего не только его тело от палящего солнца, но и его психику от холодного однообразия окружающего горизонта. Таким объектом стало дерево (каштан), накрывшее одесские бульвары тенистым, мягким пологом, из-за которого эпизодически (сценически) робко проявлял себя морской горизонт.

Так же как Одесса расположилась на границе степи и моря, Владикавказ караульно притулился на границе между равниной и горами, у входа в Дарьяльское ущелье. Поднимешь голову в центре города, а вокруг горные пики, искрящиеся холодной белизной. Для человека привыкшего к плоскости горизонта возникающий обзор пугающе неуютен. Когда мне было десять лет, отец впервые привез меня, степного жителя, в этот город, поразивший не архитектурой, а окружающим горным ландшафтом. Мне тогда казалось, что горы высоченны и неустойчивы и в любой момент могут рухнуть на маленький город (недалеко от истины, если вспомнить Колку). От осознания этого я постоянно опускал глаза к долу и в таком виде отпечатался на старых фотографиях.

Вероятно, Остап был прав, восклицая – «Дикая красота». Как и первопоселенцы Владикавказа, он был равнинным жителем, для которого горы всегда величественный, но отчужденный, холодный объект, противостоящий чему-то устойчивому, равномерному, и от этого родному, теплому, радующему глаз. Еще Пропп отмечал особый (для человеческого мироощущения), знаковый образ границы между степью и лесом, что же говорить о пограничье с горами, контрастный перпендикуляр которых к равнине ограничивал ее бег, скрывая тайну иного мира. В этом пограничье происходила вечная борьба между стабильностью горизонтали, упорядоченностью ее пространственного прогресса, а вследствие этого и соразмерностью, рациональностью ее культурных ценностей и неустойчивостью вертикали, ее неопределенной запредельностью, ожидаемой стихийностью, а вследствие этого зыбкостью, непонятностью смыслов ее культурного существования.

Равнина разбивается о горы как волна, и в этом проявляется разность их природного и культурного начал. Это разные миры – земля и камень. Земля отрицает камень как помеху плугу, земледелию – камень жаждет обретения земли, как подушку для скудной пашни, т.е. жизни. Земля – это цивилизация, а ее апофеоз – город, каменный мир посреди земледельческой равнины. Но этот каменный мир выстроен из прямоугольного кирпича, т.е. не природно стихиен, а рационально, архитектурно упорядочен. Каменный мир гор – это ограниченность природных, экономических ресурсов, а значит цивилизационных возможностей, что опосредованно влияет на человека, развивает у горца иные, глубинные человеческие качества. В сложных горных условиях веками формировался особый психотип горского характера: порой мягкий, теплый, печальный, душевный, а порой волевой, сдержанно-эмоциональный, жертвенно экспрессивный.

Горы привлекали к себе равнинного жителя и в то же время пугали его. В них скрывалась не подчиняющаяся рациональной воле первородная свобода, пьянящая и ужасающая своей тайной. Воины и поэты хмелели от встречи с ней, городские обыватели тоскливо отводили глаза.

Город лежащий на границе между вертикалью и горизонталью мировоззренчески представляет последнюю. Привычная властная инженерная рациональность кратчайшей линии-дороги на равнинной горизонтали невозможна в изгибах теснин Дарьяла. Здесь уже не действует как прямолинейная геодезия, так и дипломатия. Город расположился как бы меж двух геометрий, что неумолимо разрушало в его сознании привычные европейские ориентиры. Ему нужна была защита в упорядоченности, линейности улиц, каковую он и вычертил, уподобляясь планировке римских военных поселений. Основной перпендикуляр города – Нестеровский, Александровский проспект (ныне – глобализированный - проспект «Мира») упирался в стену Столовой горы, пробивая ее горское упрямство своей цивилизаторской логикой, для того чтобы попасть по ту сторону, в сказочный персидский восток. В этой пространственной перспективе (перпендикуляре) городского проспекта на горную гряду проявлялся колониально-туристский взгляд (мировоззрение) первых горожан Владикавказа, та идеологическая основа, что способна была защитить их психику в окружающем мире нелинейных образов.

Тревожащая открытость перед горной вертикалью заставляла горожанина обустраивать малоэтажные улицы города в тенистые бульвары (весь старый Владикавказ можно назвать бульварным). Горожанину нужна была близкая замена вертикали гор, и он ее переносит на вертикаль храмов и деревьев. Пройдет время, и деревья заслонят величественную «пустоту» горного ландшафта, впуская горожанина под свои тенистые кроны, охлаждая, успокаивая и настраивая на лучшее.

		Фото по данной теме (еще 4 шт.)
Владикавказ середины XIX века

В этой связи парк являл собой идеальное место, интерпретирующее своей структурной идеологемой гармонию, как домашнего порядка, так и цивилизации, и этим противостоя величественному хаосу расположившихся по соседству холодных и чужих гор. С древнейших времен всякая замкнутая «культурная» сфера отождествлялась с упорядоченностью, организованностью (космической, религиозной, социальной и политической), а окружавшее ее пространство – с миром зла, дезорганизации, хаоса, враждебных культовых и политических сил (Ю.М. Лотман. Статьи по семиотике культуры и искусства. «Академический проект», 2002, стр. 380).

Контраст между хаосом природного и гармонией культурного, цивилизованного хорошо проявляется в самом месторасположении парка, протянувшегося вдоль правого берега реки Терек. Тихие, уютные рукотворные парковые пруды, с жемчужинами островов, нитками канальцев, узорами беседок и мостиков, оплетенные кружевами древесных крон расположились рядом с шумной, порой буйной горной рекой, нагромоздившей вдоль своего русла груды камней. И сегодня, стоя у парапета набережной только одним поворотом головы можно ощутить разницу между природной неистовостью горной реки и культурной тишиной парковых прудов.

Пограничный город во всем проявлял символику своей служивой функции. Покидая Владикавказскую крепость, путник переходил по мосту реку (границу) и через некоторое время попадал в иное, природное пространство, уводившее его по военной дороге в глубь теснин Дарьяльского ущелья, приводящего к манящему потусторонью, ЗаКавказью, Востоку. По этой же дороге, «перейдя мостик через Терек» погрузились внутрь Кавказа Ося и Киса. Встретивший их мир был полон лишений, врагов и фантомов. Можно предположить, что, совершив переход через Терек, они покинули пространство культурного космоса, погрузившись в теснины мифологического хаоса. Но, как и мироустроительные герои они «увековечили» на его просторах свои имена. Юрий Лотман как-то отметил, что география исключительно легко превращается в символику. В этой связи Терек выступает пограничьем двух миров, этаким Стиксом, Рубиконом перейдя который уже не вернешься. Но и как самостоятельный образ, представляющий энергию природного, Терек выступает олицетворением горного мира контрастирующего с инаковостью обжитого пространства города.

Проявленный нами контраст между культурой и природой, являет собой удивительно точный символ встречи двух цивилизаций европейской и кавказской, представляющих две разные культуры бытия. Одна – гибкая, податливая, готовая к постоянному системному изменению, опирающаяся на созидательный стандарт и другая, противостоящая ей, – консервативная, сдерживающая себя рамками традиционного кодекса, готовая в любой момент выплеснуться, взорваться небывалой энергией, чтобы затем опять улечься в привычное русло. Но не все в этом противостоянии так просто, ведь акцентированная нами спокойная вода парковых прудов не автономна. Она поступает туда по сложной системе каналов из того же буйного Терека, т.е. по сути, европейские пруды никогда не могли обойтись без питающего тела своего аборигенного оппонента. Естественное и искусственное как в парке, так и в мире не могут обойтись друг без друга.

В этом мире естественно-искусственных форм, норм, отношений и сформировалось лицо Владикавказа, города знавшего тихие, стабильные времена и бурные революционно-военные, времена подобные двум состояниям воды, парковой и речной.

Одна и та же вода, но как меняется ее восприятие с изменением формы берега. Один берег рукотворный, линия которого изначально определялась на чертежной бумаге, а затем геодезически переносилась в парковое пространство. И другой, обретенный естественным бегом воды от горных ледников через равнину, к морю. Искусственный и естественный. Две эти жизненные философии доживут до ХХ века, проявив себя в разнообразных исторических и культурных событиях. Поэтому созданный есаулом Ерофеевым парк мы можем воспринимать не только как романтический образ гармонии, но и как идеалистический (с примесью идеологии) стандарт пришедшей на Кавказ европейской цивилизации.

В этой связи, даже само название города – «Владеющий Кавказом» или «Владыка Кавказа» заявляет о его цивилизаторской роли в регионе или хотя бы о ее целеполагании. Все, что со временем появляется в городских пределах отмечено культуртрегерской печатью цивилизации. Европейская архитектура домов, улиц и площадей, театр, библиотека, учебные заведения, дворянское собрание, коммерческий клуб и, конечно же, парк – все представляет единую городскую культуру противостоящую культуре горного края. Город концентрирует в своем центре основные культурные смыслы своей цивилизаторской системы, выстраивая (воспитывая) с ее помощью и городскую среду и горожанина. При этом город неустанно экспортирует свою цивилизацию, вербуя в туземном пространстве своих сторонников, из которых и образуется со временем первая волна осетинской интеллигенции.

К началу ХХ века парк уже олицетворяет собой не только уютное, гармоничное пространство, но и социально-культурную идею цивилизации. Как бы не была строга его администрация к случайному посетителю, все-таки на его дорожках могли повстречаться отставной русский генерал и нацмен разночинец. Но даже не эта, невозможная для горного общества встреча являет собой уникальность паркового пространства. Парк создавал особое европейское состояние созерцательного отдыха, чуждое горской культуре. Его пространственные образы опосредованно влияли на человека, умиротворяя его, склоняя к добру и покою. Это была иная форма времяпрепровождения, воспитывающая иного человека, получающего наслаждение от созерцания форм природы. Немудрено, что одним из владикавказцев, всей душой полюбивших парк стал осетинский поэт и художник Коста Хетагуров.

Созданный как образ теплого, культурного мира, парк порождал во всех своих частях идею блаженной обители, что проявилось не только в образе закрытого пространства (вспомним, что Остапа не пустили, требуя плату за вход), но и в самой структуре паркового устройства. Попадая из шумного города в верхнюю часть парка горожанин испытывал (да и сейчас испытывает) наслаждение тишиной и прохладой тенистых алей (Аллея любви). Спустившись по широкой лестнице, в нижний парк, он попадал в пространство сказки, обустроенное сложным парковым ландшафтом, имевшим в наличие и горки, и впадины, и пруды, и канальцы, и мостики, и многое другое. На берегу главного пруда вырос сказочный Восточный павильон. Он был не только декорацией пруда, но и местом культурных встреч, пространством литературного текста и музыки.

Музыка паркового оркестра плыла над водой, заглушая ревнивый шум Терека, настраивая отдыхающих на элегический лад, поддерживаемый парковой скульптурой (в основе это были копии античной и возрожденческой скульптуры, что так же воспитывало и образовывало человека). Лодочники подплывали со своими дамами к острову, заходили в таинственный грот и, кто знает, что было потом. В пруду плавали лебеди, а по дорожкам ходили павлины, усугубляющие и без того возникающее ощущение восточной неги, покоя, удовлетворения. Ну, что тут скажешь – сказка! Не зря городское предание определяет местоположение могилы есаула Ерофеева внутри островного грота. А где же еще покоиться сказочнику?

			Фото старого парка (еще 8 шт.)
Есаул Ерофеев М.Р.		Вид на нижний парк с фонтаном и цветником и некоторые картинки старого парка.

Но заканчивался девятнадцатый век и уже запахло прагматизмом двадцатого, в начале которого группа энтузиастов велосипедного спорта прокладывает в парке качественную велосипедную дорожку (трек), из-за которой парк и получает свое нарицательное имя, закрепившееся за ним на долгие годы, а велопрогулки становятся модным увлечением горожан. В этом проявляется естественность жизненной идеи парка - следовать за идеологией породившей его цивилизации. Меняется мир, меняется и парк.

А затем наступили иные времена, когда устоявшаяся социокультурная ситуация резко сменила свой вектор. На дорожки парка ступила нога нового гражданина, с оружием в руках изменившего судьбу великой страны. После 1917 года и последовавшей гражданской войны городская среда Владикавказа кардинально меняется. С 1919 года он напоминает собой Ноев ковчег. Сюда от военных бедствий течет река беженцев, среди которых известные литераторы, артисты, научные работники и профессура из центральных городов России. Чтобы понять происходящее нужно почитать владикавказские рассказы Михаила Зощенко или раннего Михаила Булгакова, хоть и проклявшего «город у гор», но поминавшего его мир во многих своих произведениях. Конечно же, Булгаков не мог обойти стороной парк, где читал лекции, гулял с дамами и фотографировался на память. И кто знает, не родственны ли тенистые аллеи «Трека» и Патриарших прудов.

Былой Владикавказ окончательно уходил в историю. Новый город, сохраняя остатки старой инфраструктуры выстраивал себе иную судьбу. После окончания гражданской войны гостившая во Владикавказе российская интеллигенция вернулась восвояси, а в город хлынуло окрестное сельское население, голодающее и бездомное. В начале двадцатых годов на дверях владикавказских госучреждений можно было прочитать следующее объявление: «Комиссия по выселению буржуазии на окраины помещается при Комунхозе (Горревкоме). Рабочие, желающие переселиться в центр, должны подавать заявления...» (В.А. Цагараев. Искусство и время. «Ир», Владикавказ, 2003, стр. 401)

На новую власть свалилось много важных и срочных дел, ей было не до городского парка. Единственно, что мы знаем – парк стали именовать «Пpолетаpским». Но то, что в конце НЭПа парк исправно функционировал, а за вход в него с посетителей брали деньги, говорит нам, что его территория поддерживалась в надлежащем виде. К этому времени сохранилась не только территория парка (огороженного по периметру), но и его инфраструктура: оранжереи, посадочный материал, садовники и т. п. Пережив индустриализацию, репрессии и войну, парк благополучно дожил до шестидесятых годов, но именно с этого времени начинается его угасание.

Жить стало веселей?

Нам не разобраться в перипетиях судьбы старого парка без понимания происшедших в стране социально-экономических перемен. Революция и гражданская война в начале века устранили из Владикавказа основной пласт образованных горожан, наводнив город люмпенизированным сельским населением. За пятнадцать лет это население обрело образ городского жителя, но пришли тридцатые годы и опять планомерно выкорчевали сложившуюся городскую культурно-интеллектуальную прослойку. Потом случилась война, в которой Осетия потеряла большую часть своей молодой, перспективной интеллигенции, а Владикавказ опять принял новую волну беженцев. И, наконец, грянули хрущевские реформы начала шестидесятых годов, освободившие крестьян (давшие им паспорт) и приступившие к реконструкции отечественной промышленности. Новые пролетарии, вчерашние крестьяне наполнив реконструируемые предприятия города, вновь понизили градус его городской культуры.

Надо отметить, что именно с этого времени резко уменьшается русская диаспора интернационального города, в отличие от резко увеличившейся осетинской. Уменьшение русскоязычного населения города сказалось на его культурном фоне. Этот миграционный процесс был общесоюзным, общероссийским и вероятно естественным. Всеобщее среднее образование сгладило конкурентные возможности, а поддержка национального жителя своими сделала конкуренцию в профессиональной среде несколько формальной (если не считать обязательные национальные квоты в советские годы). Более всего этот процесс сказался на образовательной системе, в научной и творческой среде, а опосредованно на всем городском обустройстве. Как мне рассказывал один мой знакомый, в середине шестидесятых годов во владикавказском парке уволили старшего садовника, немца по национальности, ученика первых садовников парка. На его место приняли «своего», выпускника местного сельхозхозяйственного института. Никого не смутило, что с этой сменой кадров окончательно прервалась культурная традиция садово-паркового искусства во Владикавказе. Ниже мы увидим, что подобные изменения были не единичны.

Важно отметить, что для осетинского этноса, вошедшего в городскую (западно-европейскую) культуру в начале XX века, при сохранении многих элементов своей традиционной этнокультуры, вышеобозначенные перемены в стране оказались культуроструктурирующими. Всеобщее среднее образование, обретение городских профессий, улучшение условий жизни (по сравнению с горским бытом) делает Владикавказ центром, конденсатором жизненных и культурных устремлений этноса.

Но приобщение этнической элиты к городскому мировоззрению (образование, культура, искусство), взращивание национальной городской интеллигенции постоянно разрушалось не только социально-культурными катастрофами ХХ века, его идеологическими диверсиями, но и, как было отмечено, миграционными волнами из сельских районов, размывавшими и без того слабоструктурированную городскую среду Владикавказа. Интеллектуально-культурный слой владикавказского общества всегда был тонок, уподобляясь в этом горской почве, плодородный слой которой не превышает пяти сантиметров. Даже на моей памяти выпадение лишь одного значимого владикавказского профессионала из своей области знания было равносильно стагнации этого профессионального пространства.

Приведенный исторический экскурс позволяет нам увидеть основные тенденции социально-культурных изменений городской среды, будораживших ее почти весь двадцатый век, прямо и опосредованно влияя на судьбу старого городского парка.

До шестидесятых годов государственная идеология занята была социально-экономическими и мировоззренческими аспектами существования «общества строителей коммунизма». В мировоззренческие аспекты входило отслеживание идеологии образовательной, религиозной, производственной и бытовой сторон жизни социума. А вот зона отдыха оставалась незатронутой. Здесь впору опять напомнить о рассказах Зощенко. В середине тридцатых годов руководство страны заявило, что в ней «жить стало лучше, жить стало веселей» и этот идеологический тезис вернул населению давно утраченные культурные образы, как то: современные танцы, кинематограф и включающее их в себя парковое пространство. Именно парк, с тридцатых по шестидесятые годы вобрал в себя оркестровую и танцевальную площадку, впустил в свои аллеи толпы отдыхающих. Вновь были востребованы старые парковые специалисты, зацвели клумбы, заскрипели уключины весел.

В 1939 году на 80-летие со дня рождения Коста Хетагуpова старому парку было присвоено имя великого осетинского поэта. Здесь нелишне обратить внимание на то, как провинция копирует действия центра. В 1937 году советская власть впервые отметила пушкинскую дату – столетие со смерти поэта, отметила как грандиозный всенародный праздник. К 30-м годам государственный «корабль» круто изменил свой курс в области культуры. Идеологи «новой жизни» почувствовали настоятельную необходимость не отказываться от классического наследия, а повернуть его «в нужную для пролетариата сторону» и заставить верно служить системе. Смена курса и ориентаций с внешней стороны нагляднее всего выразилась в том юбилейном уклоне, который приобрела в стране культурная политика. Литературные праздники шли непрерывной чередой, юбилейные торжества лились неостановимым потоком, культурным акциям придавалось значение общественно-обязательных кампаний. Широкое празднование литературных юбилеев усиливало мажорный колорит социалистического бытия, уводило в сторону от осознания его подлинной сути; во-вторых, неизмеримо укрепляло воспитательно-педагогическую, «воздействующую» миссию литературы. Юбилейной направленностью критики производилась большая работа по созданию иконостаса литературных «святых», по канонизации имен своих и зарубежных классиков (Л. Якимова. К нему не зарастет народная тропа. Наука в Сибири. N 16-17, 1998). Жить стало лучше и веселей.

В эти же годы были проведены масштабные строительно-реставрационные работы паркового хозяйства. Отремонтированы мостики через каналы, устроен фонтан в верхнем парке, выложены новые дорожки, проведены и отремонтированы новые каменные лестницы. Казалось бы, ну что тут может быть интересного в связи с нашей темой. Но как оказалось, обычные каменные ступеньки парковой лестницы многое могут рассказать о своем времени. Прошу запомнить – каменные ступеньки.

В начале тридцатых годов во Владикавказе были снесены почти все православные церкви, а вместе с ними устранены и надмогильные памятники их погостов. Были и любопытные исключения. Например, Осетинскую церковь как раз и спасла могила, могила великого осетинского поэта Коста Хетагурова. В этой связи интересно привести воспоминания Татаркана Цаллагова, написанные им еще в советское время.

«Не оставляя учебы в институте, я поступил в одну строительную организацию прорабом по разборке церквей во Владикавказе. Приходилось участвовать и в закрытии некоторых старых городских кладбищ. Все это делалось для того, чтобы расчистить площади для нового строительства во Владикавказе (здесь важно отметить, что на месте многих снесенных церквей и кладбищ сегодня располагаются скверы, – В.Ц.).

В период с 1932 по 1934 годы были разобраны тринадцать церквей. При этом кирпич и другие строительные материалы использовались для ремонта старого жилищного фонда и для строительства нового.

Из старых церквей было решено не сносить те, которые имели историческую или архитектурную ценность или могли быть приспособлены для новых практических целей: Осетинская церковь, армянская и немецкая, две мечети – персидская и суннитская, польский костел, молитвенный дом баптистов и церковь на Мещанском кладбище.

Кроме того, примерно в те же годы были закрыты городское кладбище, занимавшее площадь между улицами Пушкинской и Шмулевича (там теперь раскинулся Комсомольский парк), госпитальное кладбище – между полотном железной дороги и заводом «Электроцинк», Тенгинское кладбище – по улице Огородной (ныне улица Барбашова), Осетинское – по улице Коста Хетагурова, Мещанское – в конце улицы Дзержинского, и кладбище иноверцев – около бывшего порохового склада.

Одновременно с этими мероприятиями в старом Владикавказе развернулось невиданное до той поры строительство. Так, в те годы во Владикавказе были возведены Дом специалистов в конце улицы Маяковского – на правом берегу Терека, дом № 25 по проспекту Мира, в котором сейчас помещаются Городской комитет партии, редакции республиканских газет и некоторые другие учреждения... Из материалов, полученных при разборке церквей, были возведены также два дома отдыха для трудящихся. При строительстве использовались также бесхозные мраморные памятники с закрытых кладбищ. Из этого мрамора делали крошку и использовали ее для изготовления панелей и лестничных клеток в новых домах, а некоторые бесхозные памятники использовались для закладки фундамента.

Бывшая немецкая церковь (где ныне помещается Северо-Осетинская госфиламония) была отдана «Групкому №8» под клуб. Старую церковь перестроили, расширили зрительный зал, соорудили сцену. Со стороны двора в здании построили в два этажа комнаты для работы различных кружков. В зале демонстрировались кинокартины, проводились различные культурно-массовые мероприятия... Крест на здании церкви спилил рабочий Кантария, который несколько лет спустя водрузил флаг на поверженном рейхстаге в Берлине» (Т. Цаллагов. Годы жизни. Журнал «Дарьял», № 2.07, 3.07, 4.07).

Как мне рассказывал один старичок (комсомолец тридцатых годов), - цокольную часть красивейшего владикавказского кафедрального собора неоднократно взрывали динамитом, но так и не смогли полностью сравнять с землей. На этом месте впоследствии был построен дом для партийной номенклатуры. Религиозный был народ.

В статье «Ни дороги, ни храма», краевед Людмила Габоева отмечает: «Стертые с лица земли кладбищенские церкви не уберегли покой мертвых. Мрамор надгробий пригодился для устройства бордюров, ограждений. Так, у южного притвора Осетинской церкви ступени выложены надгробными плитами с бывшего кладбища, некогда занимавшего большую площадь, включая и территорию нынешней 13-й школы. И ведь никаких перезахоронений не было. Могилы просто сравняли с землей. Лежат где-то здесь уже безымянные князья Туманов и Святополк-Мирский. Лежит Петр Петрович Нестеров – первый начальник Владикавказского округа, его трудами и начал формироваться особый облик старого города. Лежат осетинские священники-просветители Аксо Колиев, Михаил Сухиев, Алексей Гатуев, Соломон Жускаев. Память о них брошена под ноги».

Теперь, дорогой читатель, вам понятно почему я обратил внимание на парковые лестницы. Строительные материалы разрушенных церквей и надмогильные памятники пошли и на обустройство паркового хозяйства. Если, прогуливаясь по парку, вы будете внимательно смотреть, куда ступает ваша нога, то на некоторых ступеньках каменных лестниц вы отчетливо сможете увидеть остатки церковных орнаментов, арабскую вязь мусульманских могил, а порой и прочитать сохранившийся фрагмент памятной надписи с надмогильного монумента – «Господ... своего...», т.е. возможно – «Господи прости глупого раба своего».

		Фото по данной теме (еще 8 шт.)
История парковых лестниц

Приведенная информация дает представление о фундаментальных изменениях произошедших в мировоззрении владикавказского общества. Публичные люди и в советское и в постсоветское время безостановочно жужжат о духовно-нравственном воспитании молодежи, но некоторые из них и были теми комсомольцами, которые и обустраивали парк фрагментами чьих-то надмогильных плит (возможно и с могил своих родственников). Порой мы забываем, что нравственная культура неотделима от мировоззрения человека. Мир, который строил храмы и парки разительно отличается от мира который их разрушал. Опыт жизни говорит, что человек в определенные моменты жизни может находиться и в том и в другом мирах, но отдельный человек порой слаб, а вот общество обязано сохранять в себе мудрость, способную дать ответ за содеянное, если конечно хоть как-то думает о благополучном будущем.

Но вернемся к истории парка. Послевоенные годы продолжили ностальгическую идеологию паркового отдыха, добавив кое-что в его образы. Так, например, в верхнем парке появились скульптурные композиции «Осетинский танец» и «Сказитель», классические образцы искусства социалистического реализма, заменившие собой античные копии, но как не странно вписавшиеся в старую эстетику парка. Здесь важно отметить этнокультурную тематику скульптур, многое говорящую об основном культурном тексте города. Кроме «Танцующих» в парке, конечно же, появились цементные девушки с веслами или иными скульптурно-спортивными атрибутами, при этом старое парковое хозяйство продолжало исправно служить.

Сохранились интересные фотодокументы владикавказкого парка начала шестидесятых годов. На глянцевых, цветных открытках, выпущенных Ленинградской типографией «Печатный двор» в 1965 году, запечатлена нижняя часть парка. На одной из фотографий видно, что старый ерофеевский фонтан все еще функционирует, но на его верхушке, вместо цветка появилась птица, похожая на журавля. Клумбы вокруг фонтана имеют старую конфигурацию, а еще молоденькие в начале ХХ века ели уже значительно подросли. Другая фотография запечатлела большой пруд с катающимися по нему лодочниками. На берегу пруда все еще стоит Восточный павильон, только с портретом Ленина на фасаде, а перед ним, на маленьком островке застыла фигура пловчихи, элемент культуры нового времени.

Вид парка с фонтаном на открытке 1965 г.		Вид паркового пруда и павильона на открытке 1965 г.

Даже если фотосъемка была произведена несколькими годами раньше, все равно можно отметить, что к началу шестидесятых годов парк оставался почти таким же, как и при своем устроителе. Но, в один непримечательный день в парк пришли служивые люди и разломали Восточный павильон, а на его месте возвели «современный» ресторан «Нар», спроектированный в модной стилистике бетонных стекляшек. На этом «обновление» не остановилось. Был снесен Летний театр, помнивший многих российских знаменитостей. А на месте старого ерофеевского фонтана установили нелепую и по тематике и по исполнению скульптурную композицию «Девушка и олененок», которую и сегодня можно видеть в парке и которую лично я иронично называю «Бемби».

Ресторан «Нар» заменил собой Восточный павильон.		Девушка с олененком или «Бемби».		Скульптурная группа «Сказитель».		Скульптура «Танец».

Читатель может вопросить – осознавали ли служивые, что внедряют худшее на место лучшего? Вопрос не риторичен, это один из важнейших вопросов для понимания нами мира, который мы называем – нашим городом. Ведь городской мир только тогда полноценен, когда умеет воспроизводить и защищать традиционные городские ценности. К главным традиционным ценностям города относится его историко-культурное наследие, но не только в виде памятников культуры, но и в виде городской мифологии (Ерофеев похоронен в гроте, возлежащий на камне Коста смотрит на балкон любимой, дух старицы Анастасии Владикавказской приходит к страждущим и т.п.). Утрата любой устоявшейся городской традиции меняет конфигурацию городского космоса и его покидает обретенный им при рождении гений места. «Соответственно и деградация среды начинается с разрыва привычных связей, с выпадения центрального компонента системы ценностей. Разрозненные ценности, даже если какие-то из них продолжают обращаться в культуре, уже не могут с прежним эффектом интегрировать среду и ее обитателей в то живое, устойчивое и выразительное целое, которое мы и по сей день переживаем как «настоящий город»» (Г.З. Каганов. Среда обитания и образы истории. «Человек», №1, 1997, стр. 38).

А понимали ли служивые в шестидесятые годы (впрочем как и сегодня), что такое «настоящий город»? Ответ может быть только один – нет, не понимали. И непонимание это проистекает из того факта, что по своему мировоззрению они не являлись горожанами, а были его жителями, воспринимая город как очередное место жительства. Между двумя этими понятиями огромная разница. Горожанин несет в своей культуре мир города, с его прошлым, неотрывным от планируемого будущего. Горожанин, внедряя в старое архитектурное пространство новый объект, всегда соотносится не только со стилистикой старого, с его размером, фактурой, цветом, но и с его историей, что и позволяет нам ощущать себя в старых европейских городах уютно, т.е. не замечать разницы в стилевом и временном отличие архитектуры, резкой разницы в ее функциональной эксплуатации. В гармоничном пространстве все едино.

Взявшиеся за реконструкцию старого парка простодушные люди не понимали, что высокое здание на берегу небольшого пруда визуально уменьшит его размер. Для посетителей парка самым высоким ориентиром должно было быть дерево, но здание ресторана, возведенного на месте Восточного павильона было не только выше всех деревьев, но плоскостью своего фасада значительно уменьшило визуальную массу пруда, чего не было при жизни павильона, представлявшего собой визуальную горизонталь разбитую множеством тонких колонн. Более того. Восточный павильон задумывался как театрально-сценическое пространство. Будучи сам похож на декорацию для восточной сказки, он своей архитектурно-сценической чашей, озвучивал сказку самого парка.

Тема мелодии парка важна для понимания произошедших изменений. В былом парке музыка наполняя собой гладь пруда, отражалась в чаше ерофеевского грота, услаждая звуками прогуливающегося горожанина. Образ парковой сказки был сценически цельным. Ресторан перевел открытую европейскую сценичность парка (павильона) в пространство иной театральной культуры – пиршеской, т.е. культуры близкой этнической традиции основных посетителей парка второй половины ХХ века. Изменился и мелодический компонент. Теперь над парком неслись разухабистые мелодии советско-осетинской ресторанной эстрады, густо приправленные шашлычным дымом. Этот звук и запах мы еще помянем. После возведения ресторана пруд потерял свою тайну, а парк очарование. Его тонкий образ развалился как карточный домик.

Это уже был другой парк, для отдыха людей иной культуры. Наступили знаменитые «застольные» времена. С открытием ресторана жить стало еще лучше и еще веселее. Но и в этом изуродованном состоянии парк продолжал общаться с владикавказцами и гостями города, пытаясь одарить их своей тишиной и покоем. Я помню как в середине восьмидесятых годов сотрудница московского Манежа, узнав, что я из Владикавказа (тогда Орджоникидзе) спросила: «А павлины все еще гуляют в вашем парке?». И получив утвердительный ответ, тихо улыбнулась. Какие воспоминания на нее нахлынули? Вероятно приятные.

Наша память, при любых обстоятельствах, сохраняет все в лучшем свете, особенно картинки детства и молодости. Поэтому многие помянут добром ресторан, в котором ели мороженное в детстве, а в молодости шумно веселились. Но сейчас мы ведем разговор о культурной памяти, о том знании и опыте, без которого не создается гармоничное общество, городская среда обитания, ее цивилизованные ценности. Наша задача не только осветить судьбу парка, но и высветить происходившие и происходящие культурные изменения в городской среде.

К середине восьмидесятых годов, после нескольких стабильных десятилетий, во Владикавказе наконец-то складывается городская культурно-интеллектуальная среда, а вместе с ней и устоявшаяся эстетика небольшого, уютного, южного города. Начавшаяся в стране перестройка, а главное антиалкогольная компания побудили власть расстаться с милым сердцу рестораном. Реконструкция заняла меньше года и на месте преображенной обители Бахуса открылся местный ВДНХ, вялый и нефункциональный. Но если ресторан опосредованно (профанно) все же воспроизводил собой функцию Восточного павильона (место встреч, эстетика, музыка), то выставочный комплекс до сих пор являет собой мертвое пространство. В дополнение к нему в парке появились аттракционы (колесо обозрения, карусели и т.п.) и теннисные корты. В это же время городское управление убирает композицию «Бемби», восстанавливая на ее месте старый ерофеевский фонтан. Работы были проведены грубо, поэтому и воссозданный фонтан выглядит несколько аляповато, компрометируя собой дореволюционный первоисточник. Также нелепо выглядят бетонные слон, носорог и бегемот, установленные администрацией парка на большом острове. Что побудило впустить в парк эту дикость остается загадкой. Ясно, что эти нововведения высветили не столько образы, представления о городской культуре нового владикавказского общества, сколько его представление о культурном отдыхе (не забудем, что старый парк теперь именуется парком «культуры и отдыха»).

Местный ВДНХ, «Иртекс», заменивший собой известный ресторан.

Как не странно, но бурные девяностые принесли парку немного долгожданного покоя. Раздел страны, разборка с соседями, новые миграционные потоки, экономический хаос, разгул новоосетинской буржуазии и чиновничества – все это вновь привело городскую культуру к деструктивному, сублимированному состоянию, в котором парк с его рудиментарными функциями воспринимался как архаизм. Отсутствие ресторана в эпоху диких денег позволило парку стать на короткое время своеобразным заповедником тишины. Его просторы опять, как в добрые времена были отданы отдыхающим пожилым людям, мамашам с детьми и влюбленным.
Из этого времени можно отметить установку в парке нескольких бронзовых скульптур высокого художественного качества. Их авторы, московские скульпторы осетинского происхождения, вероятно, пытались этой акцией облагородить пространство парка, что частично им удалось. Из установленных трех скульптур сохранилась только одна, расположившаяся в очень удачном месте. Другие, наверно, были похищены любителями цветных металлов.

Развлечения в парке были ограничены, так как ограниченны были финансовые возможности горожан. Продолжали функционировать старые аттракционы. Лодочную станцию перенесли из большого в маленький пруд, а вместо лодок завели катамараны. В пруду все еще плавали гуси-лебеди, а вот павлины поизвились, переместившись в обустроенный в парке ужасающий зоопарк. В это время хорошо было гулять по старым аллеям, наслаждаясь их тишиной.

Но экономика страны выравнивалась, и постепенно пространство парка оживало, но это было чумовое оживление сродни известному пиру. На сегодня вместо одного ресторана на просторах парка возникло множество пивнушек, удушливо чадящих шашлычными мангалами. Тут и там слышны звуки блатной попсы вперемежку с новоявленной осетинской. Появился и новый посетитель. Социальная, а вместе с ней и сексуальная эмансипация молодежи подвигла ее прийти в парк – самое свободное и дешевое пространство для общения. В теплое время года, прогуливаясь по дорожкам трудно отыскать скамейку где бы вчерашние сельские ребята, местные учащиеся и студенты не наслаждались бы телесной негой своих подруг, вызывая у взрослого человека ироничную реакцию на открытый комизм происходящего. Явное копирование свободных отношение любимых телегероев превращает молодых людей в пародию на них.

При этом пространство вокруг парковых скамеек всегда заполнено скорлупой семечек, оберток, пустых пивных бутылок и банок. Молодежь необузданно кричит и смеется, а рядом прогуливается наряд милиции, с завистью наблюдая за происходящим. Количество иных посетителей парка ограничено здоровьем их нервной системы.

Образ райского места старого парка поддерживался романтизацией его пространства. Вспоминая названия парковых аллей – «Алея любви», «Стрелки» горожанин автоматически представляет романический чистый образ восторженных влюбленных. Сегодня эти парковые именования больше ассоциируются с плотской любовью и популярной всегда вчера группой певичек. Образ места вседозволенности, т.е. адского места нового парка поддерживается греховными символами. Семиотически, пространство Ада не только загрязнено, но и грубо материально (телесно). Райскому благоговению старых аллей и прудов противостоит воровской шансон, зловоние и отблеск углей в мангале.

Сегодня парк точно воспроизводит собой определенную в его названии норму городской культуры в определенном состоянии отдыха. Рожденный в благородных помыслах Ерофеева и его среды как место душевного отдохновения, созерцания парк сохранил в своих истерзанных очертаниях всю данность заложенного в него культурного смысла. Но данность эту могут увидеть только немногочисленные горожане, люди определенного культурного опыта, способного к размышлению и созерцанию. Большинство посетителей парка далеки от всего этого, вследствие чего парк последовательно лишается необходимых для его изначальной функции ландшафтных, пространственных, фактурных частей своего тела. Современный житель города даже не поймет смысла вопроса о созерцательном общении с парком. Именно культура этого жителя изводит владикавказские бульвары, а там где они еще остались – вырубает деревья, загораживающие вид на новый частный дом или магазин. Эта культура не только вульгарно перекраивает старую архитектуру города, но и создает свою культуру общения на его улицах, в его дворах. Эта культура востребует свое искусство, музыку, литературу и, оставаясь весьма довольной собой, воспринимает деготь и перья на себе как новые стильные одежды.

Со старым ерофеевским парком нынче можно встретиться только поздней осенью, зимой или ранней весной, когда из-за холода и отсутствия посетителей уберутся из парка торговцы, стихнет дикая музыка, визг девиц и аттракционов. Тогда вам откроется тихая мелодия парка и время остановится, чтобы напитаться блаженной тишиной. Опавшая листва и снег – подходящий грим для парковых развалин, погруженных в грустную элегию. Вряд ли эти состояния может воспринять тинэйджер или идентичный его культуре сытый буржуа. Ерофеевский парк оживает только для горожан. Но придет весна и яркая зелень косметически подчеркнет морщины старого красавца, его обвалившиеся каналы, заиленные маленькие пруды, пни рухнувших от стрости деревьев. И опять завизжат девицы, попса и аттракционы.

	Фото современного парка (еще 16 шт.)
Центральный вход в старый парк и современные картинки его ландшафта.

Хорошо видно, что парк достиг предела заложенных в него возрастных возможностей, за которым начинается необратимая смерть, не только культурная, но и физическая. Дальняя часть парка уже упразднена. На месте пруда для купания, выстраивается силуэт нового бизнес центра, вокруг которого строится аквапарк, по своей эстетике родственный балаганам шапито (и это рядом с главной туристской осью города!). Пройдет немного времени и мы увидим, что и другие части парка постигнет та же участь. Ведь для его возрождения нужны не столько деньги, сколько понимание его образа, а по всему видно, что понимание отсутствует. Не нужно быть провидцем, чтобы предвидеть ожидаемое будущее. Все идет к тому, что со временем остатки парка трансформируются в подобие Луна-парка, т.е. во внесезонное пространства для развлечений. Немного радует, что наступила эпоха кризисов, т.е. возможно у разрушителей не будет нужных им для разрушения средств.

Разбор полета

Итак, парк был создан людьми иного времени, иной культуры. Между ними и нами пролегло более 110 лет, т.е. три поколения, судьба и культура которых изменила суть городского пространства. Изменился сам вектор городской культуры, а значит и целепологание городской элиты. А именно она во все времена была генератором и движителем прогрессивных городских начинаний. Городской обыватель всегда пассивно созерцал и созерцает перемены происходящие в поле его жизнеобитания. Слоган – «Жить стало веселее» для него важнее сохранения культурного наследия. Для обывателя заросшие и обветшалые каналы парка образ негодного, ветхого пространства, которое надлежит заменить новым, современным, практичным, с точки зрения «жить веселее».

Понятно, что подобную ситуацию можно изменить только образовательно, программно и последовательно воспитывая культуру горожанина во всех его возрастных категориях. Пока же отсутствие живого знания о городе восполняется у нас бытовой мифологией. Но внутри этой проблемы возникает лукавый, много раз нами ставившийся, но резонный вопрос – а есть ли у города горожанин? А вместе с ним и другой вопрос – если допустить, что он есть, то какой образ города внедрять в сознание этого горожанина? Последний вопрос жизненно важен для осетинского этноса, так как Владикавказ – главное поле его обитания, а значит, если у этого поля нет ясной и исторически перспективной идеи, структурного мировоззрения, то и у этноса возникают все те же проблемы, что и у города.

У Осетии нет опыта городской цивилизации. Все что она нажила, это опыт Владикавказа, русского, европейского, провинциального города, создавшего и свою историю, и свою мифологию. Конечно, можно начать и с нуля. Например, имея брюки и туфли, но не имея пиджака заменить его черкеской, но с точки зрения цивилизации такая эклектика не имеет будущего. А вот иметь европейский костюм и традиционный осетинский, одеваемый на народные празднества – это норма цивилизации и при такой мировоззренческой норме как этнос, так и его город получают свой шанс.

В этой связи парк великолепный экспериментальный полигон происходящих в городе культурных изменений. В его пределах проявляют себя сложные отношения человека и пространственного образа мира. С одной стороны, образ этот создается самим человеком, с другой – он активно формирует погруженного в него человека. Здесь возможна параллель с поэтическим текстом, который создается личностью и воздействует в обратном движении на коллектив. Как и в процессе текстообразования, так и в процессе пространственного моделирования активны оба направления (Ю.М. Лотман. Статьи по семиотике культуры и искусства. «Академический проект», 2002, стр. 334).

Эту мысль замечательно иллюстрирует один из парковых объектов - просветительский плакат, второстепенного художественного качества, еще недавно вывешенный в верхней части парка, в том месте, где собираются любители национальной культуры.

Рекламный плакат с портретом Коста.		Рекламный плакат с портретом Коста и цитатой из его стихотворения.

На плакате изображен выдающийся осетинский поэт Коста Хетагуров (во всяком случае, его можно опознать) и приведена цитата из его стихотворения «Балцы зарæг» – «Цæйут, æфсымæртау / радтæм нæ къухтæ / абон кæрæдзимæ / иры лæппутæ!..» (воспроизведено написание с плаката).
Мы же воспроизведем стихотворение поэта полностью и представим два перевода:

Трудно представить, что-либо более подходящее к нашей теме и что-либо более ироничное по отношению окружающей этот текст реальности. Сегодня плакат переделан, но еще недавно, в течение очень большого времени он находился в плачевном, но с семиотической точки зрения в любопытном состоянии. Покрывающая его краска облупилась и стало ясно, что патриотический плакат был исполнен поверх рекламы напитка «Кока-Кола». Еще в начале 2009 года посетитель парка мог разглядеть как из под плаката проглядывает рельеф известного фирменного знака.

Более того. Подпись под стихотворением - «Коста» и первая часть фирменного знака напитка - «Кока», напоминающая о его тонизирующих особенностях соединились в любопытное семиотическое образование «Коста-Кока». Как после этого не уверовать, что мир разговаривает с нами знаками нашего настоящего, формируя из него наше будущее. Успевай только читать, дорогой читатель.

Семиотический знак «Коста-Кока».

2007-2009