 |
Культурология 
Пространство городского топоса |
| Валерий Цагараев
«...Оглянись, Мартын!» [1]. «Теперь нашу крепость разрушили
бури и грозы, Руины забытой твердыни лежат в запустенье, Все больше двуличья, все злее слепые
раздоры, «Все, что до сих пор казалось ему неизбежным и необходимым, как воздух и вода, все его мысли, привычки и желания - все это вдруг потеряло свое значение» [1]. «В поле святой лег на рельсы. Он долго ждал поезда, распростершись на холодном гравии: от прикосновения железной рельсы к затылку у него начала болеть голова. Неожиданный сон клонил его. В тяжелом тумане, ничего не сознавая, он открыл глаза через полчаса после того, как заснул, и увидел прямо над собой - ему так показалось - белый фонарь на черном паровозе. Он завертелся, как змея, и соскользнул с рельс, вытягивая голову в сторону насыпи. Его сильно ударило в руку. Машинист, затормозив так, что весь состав вагонов завизжал и заскрипел, остановил поезд. Святого подняли и поставили на ноги. Костюм его был измят и испачкан, левая рука сильно исцарапана. Кисти правой руки не было: ее отрезало колесо паровоза» [1]. «Потом святой начал приходить в себя. Ему казалось, что он с удивлением возвращается из бесконечно далекого путешествия, которое только что происходило и которое он быстро забывал» [1]. «Пока человек живет, окружающие - во всяком случае большинство окружающих - проявляют интерес к внешним знакам его престижа: его служебному и материальному положению, его званиям, титулам и т.п. Но когда он умирает, вся эта бутафория быстро забывается, и существенными остаются только две вещи: во-первых, что дал этот человек обществу, своему народу, своей стране, человечеству, каким творческим трудом была отмечена его жизнь; во-вторых, какой светлый след оставил он в сердцах тех, кто либо знал его лично, либо, зная его жизненный путь, его жизненное поведение, составил о нем определенное представление, определенный образ, возвышающий и облагораживающий его собственную душу. Короче говоря, творческий труд и человеческий образ - вот что оставляет человек в наследие людям. Все остальное обращается в тлен и прах» [3]. «Живущие на сломе эпох, мы потерянно бродим «среди дымящихся развалин», и нам кажется, что «и солнце, и звезды небесные совершенно уничтожены». Поэтому мы все тоскуем и оглядываемся назад..., воспоминаниями заполняя пространство, предназначенное для Будущего» [4]. «Во сне он видел свою страну, монастырь, окруженный лесом, серебряных рыб в дрожащих сетях и старческие, добрые, как ему казалось, лица угодников. Один из них сказал: «Оглянись, Мартын!» Он оглянулся - и увидел речку, по которой плыли белые облака. - Вот оно что! - сказал сам себе Мартын - и обрадовался» [1]. «Он говорил, что надо прощать долги, любить неверных жен и помогать своим врагам. И его глубокая уверенность в том учении, от которого так давно отказались люди, невольно вызывала почтительное уважение у посетителей мстительных, мелочных..., скупцов и тружеников...» [1]. «Я - босяк. Умираю в кабаке от
пьянства. «Многие осетины, ослепленные блеском мундира и медалей, всерьез были убеждены, что не Коста, а, скажем, генералы-осетины являются теми людьми, которыми может гордиться осетинский народ. По сравнению с ними бедный интеллигент Коста казался жалким неудачником, не сумевшим создать себе никакого «положения» [3]. «Свобода ничего не производит, никаких видимых продуктов и результатов. Свобода -условие новой, переопределяемой свободы. Понимание этого неотъемлемо от свободного человека, готового на труд свободы. Уже затем - она условие других вещей, которые может сделать человек. Но «свобода» не предмет, который можно показать или передать кому-то» [6]. «Газданов всегда был одиноким нонконформистом, он никогда не боялся и не заботился о том, что другие могли сказать о нем» [7]. «Ему казалось,
что он все слышит эти слова; но теперь голос произносил их сурово: «Ты видишь, что старые устои рушатся с каждым днем, старая жизнь расползается по швам. Новые мы пока не выработали. Ты знаешь шаткость такого положения. Ты, вероятно, догадываешься, как легко может поддаться всяким влияниям народ, стоящий подобно нашему на распутье... Мы должны взять на себя задачу влиять на народ и направлять его в сторону наибольшей для него пользы. Я оглядываюсь вокруг и не вижу людей, которые бы эту задачу уже взяли на себя и делали бы что-нибудь» [8]. «...Оглянись, Мартын!» [1]. «Да, было время, когда нас отучили думать, когда было страшно быть талантливым. Сейчас тоже страшно иметь свое мнение... Ни один из осетинских писателей не предъявил нам роман, написанный «в стол». Таких романов сегодня в Осетии нет» [9]. «Писательство - это занятие. Но иногда писательство становится подвигом...» [3]. «Важнейшим средством идеологического и политического принуждения стали творческие союзы, объединившие творческую интеллигенцию сначала организационно, а затем идейно, на базе марксистско-ленинской идеологии... Методы морального и материального воздействия... служили одновременно средством для обуздания инакомыслящих и для поощрения лояльных, чье творчество всецело соответствовало принципам социалистического реализма. Так формировалась художественно-бюрократическая элита. Выражая интересы авторитарного государства, она все более сближалась с партийно-советской номенклатурой и превращалась в проводника идеологических установок в среде художественной интеллигенции» [10]. «...Он не умел говорить на жаргоне... рабочих, ремесленников и булочников, - а говорил на том языке, который не кажется неестественным только среди «интеллигентов» [1]. «Дорогой Владимир Фиофилатович, - пишет Газданов... - Я только что узнал из газет, что произошло на собрании Союза писателей и журналистов... Как я понимаю, новый параграф был добавлен к уже существующим параграфам Устава Союза для того, чтобы не дать возможности лицам, имеющим советский паспорт или имеющим просоветское настроение, быть членами Союза... С моей точки зрения, включение такого параграфа противоречит основным принципам нашего Союза, так как теоретически в Союз может входить любой человек, имеющий самые различные взгляды - от анархизма до монархизма. Я никогда не входил ни в одну политическую партию... И все-таки я думаю, что Союз не имеет права исключать кого бы то ни было только из-за его политических взглядов... Поэтому я должен просить Вас..., хотя это и очень огорчает меня, не считать меня больше членом Союза писателей и журналистов...» [1]. «...Он ощутил тревожное одиночество, совершенно подобное тому, которое испытал много лет назад, когда стоял на коленях...» [1]. «Громадный кот вышел из-за портьеры и тяжело и бесшумно прошел по комнате. Святой, сам того не замечая, внимательно следил за всеми его движениями... И вдруг черная тень кота взвилась в воздухе; ...кот... укусил его. Маленькие глазки святого покраснели от необычного для него гнева. Святой бросился за котом, схватил его руками за спину - кот успел до крови искусать ему пальцы, - прижал кота к полу и наступил ногой на его голову. Кот очень громко завизжал... Тело... металось из стороны в сторону, и длинные выпущенные когти царапали ковер. Святой Мартын с застывшей на лице гримасой ужаса и отвращения, которой не соответствовало неподвижное выражение его остановившихся глаз, продолжал давить ногой кота; и даже тогда, когда кот перестал уже шевелиться, он все стоял над ним в той же позе, вдруг глубоко задумавшись...» [1]. «Подхожу к смерти все ближе; «Позавчера в 8 часов вечера умер Арсен Коцоев, старейший осетинский писатель, основоположник осетинской художественной прозы. Он прожил без семьи, без родных, без близких людей..., а на похоронах ни одной слезинки никто не проронил. И это не главное. Он очутился в тяжелом положении: без квартиры, без вещей... В результате он буквально завшивел. Ночуя в Союзе писателей, он развел там стадо этих существ, и мы как на чудо приходили смотреть на то, как они ползают по полу. Холод, недоедание сделали свое дело. Он заболел воспалением легких и... Не очутиться бы самому в его положении» [11]. «И в этой тревожной пустоте заклубился мутный бред, которого Расколинос никогда не знал. Мартын чувствовал себя, как тяжело больной: больной лежит в кровати и в жару, с трудом дыша, слышит непонятный, глухой гул - и гул несет его с собой; и в его беспощадном движении только изредка мелькают знакомые куски воспоминаний - журавль над колодцем, желтый лес, река, заводь и туманное поле над головой. Расколинос жил теперь, постоянно преследуемый этим гулом, который изредка прекращался, но только для того, чтобы сейчас же возобновиться с прежней силой...» [1]. «Время притупляет остроту восприятия и смывает яркость красок, оставляя лишь тусклое изображение. В этом смысле не составляет исключение и недавнее прошлое Осетии» [12]. «В подражание центру первым резкой критике подвергся журнал «Мах Дуг» за публикацию произведений, не отвечающих идейным требованиям партии к художественной литературе..., за политические ошибки и извращения идеологического характера. В республике успешно действовал общий принцип: «Бить наиболее видных, чтобы боялись остальные» [10]. «Монахи шли с непривычной для них быстротой, сопровождаемые свистками озорных мальчишек и смехом городских мещанок...» [1]. «Действительно ли существовала в Осетии «национальная... элита», и в самом ли деле «Владикавказ был центром нового мира в Осетии»?.. Ясно, что Цагараев сочинил миф о нашей «национальной элите» до 1917 года. И сочинил по умыслу - пнуть ногой революцию и подтвердить «высокую роль избранных меньшинств» на примере Осетии... Видите ли, «после 1917 года социально-политические катастрофы уничтожили лучших представителей небольшого народа...» И опять Цагараеву не до фактов. И опять свой посыл заимствует из современной российской антисоветской публицистики...» [13]. «Давно пора вынести четкое определение: осетинский (или какой-либо другой) писатель потому и называется осетинским, что творит на своем родном языке. Ни в коем случае нельзя уравнивать «русскоязычных» и исконно-национальных писателей, тем самым обесценивая творчество последних. Любая попытка дать «русскоязычному» произведению статус национального должна рассматриваться как серьезная угроза «злокачественного» перерождения национальной литературы» [14]. «Партийные решения поставили перед учеными-обществоведами задачу проведения широкомасштабных этносоциологических исследований. Эти исследования призваны дать научное обоснование системы мер, направленных на интернациональное воспитание трудящихся, раскрыть влияние динамики различных сторон образа жизни на формирование идейно-нравственной основы личности, интернациональных убеждений и ценностей... Научно обоснованное планирование интернационального воспитания стало нормой жизни всех трудовых коллективов республики» [15]. «Кстати, до сих пор не проводилось никакого опроса «русскоязычных» национальных писателей на предмет знания ими своего родного языка» [14]. «Доколе литературе, совести и здравому смыслу суждено быть гласом вопиющего в пустыне? Нет истины в баррикадах, как нет ее ни по одну, ни по другую сторону баррикад. Ибо часть истины - ложь. Мы - наследники не только красной, но и белой правды и истории, ибо сегодня на нашей книжной полке стоят рядом «Весенний поток» Хаджи-Мурата Мугуева и «Вечер у Клэр» Гайто Газданова - книги двух наших выдающихся соплеменников, в начале века этими баррикадами разделенных...» [16]. «Они исчезли, мелькнув в стеклянной двери, и сквозь окно было видно, как шляпа монаха медленно покачивалась в воздухе, не двигаясь ни вперед, ни назад...» [1]. «Нет, мои дорогие друзья, никто никогда не спустит вам на парашютах свободу, демократию, нравственность, эстетическое чувство, цель и интеллектуальные крылья: вы должны бороться за них. Но как добиться успеха? Что составляет то единственное, что может облагородить ваши интеллектуальные поиски? Благородное дело - вот короткий ответ. Будь вы «левым», «правым» или еще каким-нибудь, интеллектуальное сражение оказывается проигранным в тот момент, когда вы утрачиваете его основу, его справедливый, конструктивный идеал» [17]. «...Когда апостол Павел приехал в Россию и жил в Киеве... и был вроде помощника губернатора, то вот губернатор приказал казнить двух преступников. Одного, который восемь человек зарезал, а другого невинного. Пришли к апостолу, говорят: скажи губернатору, чтобы он невинного не казнил. Апостол пошел и вышел от губернатора и сказал: ну, говорит, одного не казнят. Потом вывели преступников. И невинного казнили, а виновного выпустили. Стали тогда у апостола спрашивать, почему невинного он приказал казнить. Он отвечает: так мне Бог сказал. То, что для вас правда и истина, то для него, может, и не правда, и не истина. И никогда, говорит, не судите Бога, потому что все как хочет делается» [1]. «Все ему казалось хорошим и приятным, и ласковый голос говорил: «Оглянись теперь, Мартын». И он оглядывался и видел, что нечестивая жизнь осталась позади» [1]. «Он был тихим мальчиком, хилым, но живучим - и до пятнадцати лет почти ничем не отличался от своих сверстников. На шестнадцатом году его жизни, в воскресенье, в церкви с ним случился истерический припадок. С этого дня он стал еще тише, еще уединеннее, а через несколько месяцев сбежал из дома, поступил в монастырь и остался в нем...» [1]. «Привет вам, волочильщики, и вам,
Авторы цитируемых текстов: Гайто Газданов (1), Сека Гадиев (2), Васо Абаев (3), Елизавета Кочиева (4), Алихан Токаев (5), Фатима Хадонова (6), Ласло Диенеш (7), Елбасдуко Бритаев (8), Георгий Кабалоев (9), И. Т. Цориева (10), Давид Туаев (11), Вилен Уарзиати (12), Нафи Джусоев (13), Сослан Рамонов (14), Хасан Дзуцев (15), Ирлан Хугаев (16), Георгий Токати (17), Тимур Кибиров (18).
|
| На титульную | В. Цагараев
Возвращение Мартына Расколиноса |