Мировое древо
(продолжение)

ВЗГЛЯД ИЗ БУДУЩЕГО

Реконструкция скифского праздника

В приведенном выше аналитическом материале мы попытались увидеть символическую образность скифского святилища Ареса, воспроизводившего собой грандиозную модель Мирового древа на базисе курганного погребения. Мы рассмотрели с вами функциональную особенность и культовую технологию скифских жрецов. Проведенный анализ позволяет нам реконструировать общую схему культового действия у скифского святилища Ареса.

Как было уже показано выше, скифское святилище, символически воспроизводя древнюю модель мира, объединяло в себе три сакральные зоны по вертикали мироздания. То есть оно являло собой культовый комплекс, соединявший в себе основной пантеон скифских богов. Поэтому, по всей видимости, отмеченные Геродотом особенности храмового праздника могли происходить у святилища в разные этапы годового календарного цикла. Важными этапами этого цикла могли быть дни весеннего, летнего и осеннего солнцестояния.

Опираясь на мнение авторитетных исследователей скифской культуры, примем за основной культовый момент – весенний период праздничного цикла, так как это время наиболее соответствует космогонической идее восстановления ослабленного Хаосом мироздания. В основу праздничного действа должны были войти три фазы проводимого ритуала: символическая смерть мира (смерть Бога), воскрешение Бога, с последующим восстановлением мироздания (Мирового древа). Так как скифский праздник был общенародным, то для его полноценного проведения требовалось присутствие представителей всех родовых ячеек общества. Но, по всей видимости, само неучастие в празднике, т.е. мироустроительстве грозило бедствием, как роду, так и человеку, а вследствие этого участие в празднике желал принять каждый член общества (кроме погруженных в энергию Хаоса – беременных женщин и носящих траур).

Пространство возле святилища, вероятно, условно делилось на четыре священных участка, которые занимали представители четырех племенных объединений (варн, родов, кланов). Каждое из основных или промежуточных направлений святилища находилось под охраной определенных божеств, и ассоциировалась с одной из частей света. Примечательно, что заселение идеального древнеиндийского города мыслилось таким же образом: брахманы занимали северные кварталы, кшатрии – восточные, вайшьи – южные, а шудры – западные. Следовательно, при движении «по солнцу» иерархия варн – от брахманов до шудр не нарушалась. Благоприятные стороны света были отданы высшим варнам, неблагоприятные – низшим (12, с. 20).

В центре предполагаемой модели находился верховный вождь, царь, в руках которого были бразды правления всего социокосмоса, он получал положительную энергию (фарн) от всех частей своего мира, являясь родственником всех четырех родоплеменных групп. Их символы – золотые предметы, находились в его владении, олицетворяя собой овеществленное сияние фарна его народа и земли, т.е. те этические и мифологические реалии, через которые социум воспринимал космос и его олицетворение – царя. Золото, как абсолютно нейтральный, т.е. неуничтожимый, материал в глазах древних символизировало воплощение идей бессмертия, вечности, всемогущества (57, с. 25) (рис. 47).

Рис. 47. Реконструкция облика скифского вождя. Худ. А. Макбрайд

Так как праздник длился не менее недели, то по сей видимости, прибывшие устраивали возле святилища четыре временных поселения, состоящие из кибиток, хозяйственного скарба, жертвенного скота и главное – пленных воинов, из которых жрецы должны будут выбрать посланника к Богу.

Обрядовым действом руководило пять главных жрецов, одетых в белые одежды. На начальном этапе праздника они обустраивали горизонтальную проекцию мира, символизируя собой его четыре направления и центр. Для закрепления четырех точек обустроенного мира требовалось жертвоприношение, но особого рода. «Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом». Как видим, жертву определяли с помощью гадания, т.е. ее выбирал сам Бог. Четыре жреца, представляющих четыре направления мира совершали на каждой из четырех точек вокруг святилища в установленном порядке (вероятно по движению солнца) обрядовое жертвоприношение, являвшееся актом космизации мира. Жертву выбирали из приведенных пленных того племенного объединения, которое представляло это направление мира (рис. 48). Через нее проводилась универсальная в древности идея самопожертвования ради получения новой жизни. Творя жертвоприношение в своей части мира, скифы тем самым определяли посредством жертвы его будущее благополучие.

Рис. 48. Обряд скифского жертвоприношения человека возле святилища Ареса (реконструкция В.Цагараева)

Процесс добывания жертвенного человека также облекался в особое культовое значение. Обжитое пространство социума, защищенное воинами, осмысливалось мифологическим мышлением как идеальная модель мира. За его пределами находилось все чуждое и враждебное, следовательно, злое и хаотическое. Внепространственность Хаоса – основная его сила, поэтому его раздвижение организованным пространством социокосмоса, по сути, воспринималось как победа Космоса. Таким образом, война оценивалась архаическим сознанием как приведение космического Хаоса к гармонии, а захват территории и пленных – как рост организованного пространства. Военные действия должны были иметь характер Священной войны, нечто подобное военизированному ритуалу «ашвамедха». Материалы по истории скифов, саков, сарматов показывают, что у них военные действия имели ритуальный характер. Идеология племенной гармонии и мира перевоплощалась для мифологического сознания, в идеологию войны – как события, необходимого для приведения мира к порядку (5, с. 90, 125). Ритуальные военные походы сохранились и в осетинской традиции, причем в своей начальной мифологической идеологии. Военный поход – «балц» – подразделялся на годичный, трехгодичный и семилетний. В годичный поход отправлялись ранней весной, и только молодые мужчины недавно вступившие в брак. Обрядовая символика раскрывает идею раздвижения мира молодой семьи, ее Космоса, получение в процессе захвата не только материального благополучия, но и упорядоченности своего мирского пространства. Поэтому обретенная в процессе военного похода плененная жертва облекалась особой значимостью и наличием особой энергии.

Но даже эта, предопределенная судьбой жертва выявлялась Главным жрецом святилища посредством гадания, так как любая вкравшаяся случайность могла изменить судьбу общества, мира. Выбор главной жертвы Богу должен был быть сверхчистым. Жертва выбиралась из всех приведенных на праздник пленников, а в особых случаях, вероятно, и среди свободных общинников. Это должен был быть могучий воин, убивший много врагов, вследствие чего овладевший магической силой, энергия которой должна была воскресить мироздание, поэтому выбор главной жертвы был невероятно ответственным ритуальным актом. Разговоры о множественности человеческих жертв на празднике у скифского святилища лишены основания. Жертва сакральна, а это значит – персонифицирована.

Понимала ли это сама жертва? Вероятно, понимала. Восстанавливая своей смертью утраченную гармонию мира, она должна была осознавать выпавшую на ее долю священную миссию, богоизбранность, она как бы отождествлялась с тем, кому преподносилась. Именно поэтому жертва не могла быть случайной, ведь после смерти, теряя дорогу к предкам, она в то же время приобщалась к свите Бога. Это значит, что ее смерть должна быть ритуально уважительна, освящена, так как выбор ее был предопределен самим Богом.

Мифологическое сознание представляло тело жертвы как универсальную модель древнего Космоса, как единое, целостное пространство, с одной стороны, и, в то же время, как расчлененное на элементы (части тела) – с другой. Расчленение отождествлялось с изначальностью мира. К этой изначальности относится идея порождения мира из элементов жертвы, конкретнее – человеческого тела; отождествление различных частей пространства, вещного мира, с частями тела; построение и разрушение мира, представляемое как составление и разъятие отдельных частей тела (119, с. 88). Весь смысл ритуала жертвоприношения был направлен на восстановление (рис. 49).

Рис. 49. Изображение жертвенного человека на скифской серебряной вазе из кургана Чертомлык, IV в. до н.э.

После ритуального восстановления пространства Мировой модели в ее горизонтальной структуре в обряде проводилась реконструкция ее священной вертикали. Этой реставрацией руководили Главный жрец и его два помощника с восточной и западной стороны. Троица жрецов олицетворяла собой три зоны мира: верх (Небо), середину (жизнеобитаемую зону, Атмосферу) и низ (Землю). Именно в таком порядке и будет ритуально расчленена главная человеческая жертва: голова, правая рука и торс. Голову поднимут вместе с кровью на вершину святилища, руку подбросят и оставят лежать там, где она упала, а торс предадут земле. Каждая зона мира, каждое ее божество получит предназначенную ему энергию жертвы. Меч, как ось мира (ствол Древа), напитается кровавым соком и восстановит разъединенные Хаосом мировые зоны в одно целое – Мировое древо, способное породить жизнь и одарить ее благодатью.

Рис. 50. Скифо-сакские железные мечи, реальные современники cвященного меча святилища Ареса

Выбор меча как символа Бога был неслучаен (рис. 50). В различных мифологиях меч постоянно демонстрирует соединительную символику сакральных сфер мироздания, так как во время его закалки металл постоянно взаимодействовал с водой и огнем (вспомним рождение Батраза). Выковывал меч кузнец-маг, привлекавший к участию в его рождении все стихии: недра земли, из которых добывалась руда, огонь, подчинивший руду человеческой (магической) воле, воздух, ее охладивший, и воду, которая закалила металл (49, с. 97). Согласно древнегерманскому эпосу, герой Зигмунд получает по воле Одина меч, выхватив его без какого-либо усилия из ствола Мирового древа. Другой чудесный меч – это Хрутинг, клинок которого закален соком ядовитых трав, кровью, добытой в сражении. Его собрат – меч Тювинг взыскует смерть человека всякий раз, когда его вынимают из ножен. Меч Атвейг поет, когда воин обнажает его. По сути, меч в германском эпосе – одушевленное, очеловеченное существо, внушающее к себе любовь героя (49, с. 100). Но и в нартовском эпосе грозный меч Батраза – Дзус-хъара сумел испить кровь нартов без помощи героя.

Меч, сабля, заостренный метал находят свое образное воплощение не только в фольклоре, но и в осетинской магической обрядности. Например, гордостью семьи Акоевых была шашка, сделанная по заказу их первопредка Ако из ядра, упавшего с неба с ударом молнии. Шашка обладала чудодейственными свойствами (одним ударом рассекала быка, не опускалась в ножны, не испив кровь жертвы). В Южной Осетии существовало своего рода «святилище сабли» в селении Сба (Дзаттиаты хъæу), где хранилась фамильная шашка Джатиевых. Только раз в году ее можно было видеть посвященным старцам, поклонявшимся ей как особой святыне. При посещении святилища шашку вынимали и снова вкладывали, но производить это мог только тот, кто зарезал какое-либо живое существо, иначе шашка не выходила из ножен. Последнее сообщение о ритуальном общении с шашкой относится к 1965 году (124, с. 145), (125, с. 209). Как видим, мифологическое сознание вполне могло доверить мечу – грозному сакральному предмету – основную космогоническую роль и основную часть жертвы в священном обряде.

Центральное жертвоприношение совершал Главный жрец, пребывавший в экстатическом трансе. В его теле (одежде) были открыты все мировые зоны, энергии которых то захватывали его, то усмирялись им. Но и главная жертва ритуала погружалась в религиозный транс (возможно не без помощи галлюциногенов), в котором утрачивала все чувственные ощущения внешнего мира и главное – болевые. Жертву обводили вокруг святилища, концентрируясь на каждом из направлений сторон света. Все присутствующие осознавали свои действия как творимые в изначальное время мира, соотносимое с мифологической матрицей. В жертве видели человека, который через мгновенье переродится в сверхсущность и предстанет перед Богом, т.е. станет бессмертным существом. Помните, как на Голгофе Иисус говорит распятому рядом разбойнику – уверуй, и ныне же будешь со мною в Царствие божьем. Возле скифского святилища происходило именно такое магическое перерождение. До жертвенного человека пытались дотронуться, ему передавали сокровенные просьбы, молили о заступничестве. Все участники праздника становились участниками раскрывающейся перед ними космической драмы, результат которой никто до конца не мог предопределить. Все были объединены общей энергетической, психической волной затягивавшей жертву в центр сакрального события. Обрядовый обход святилища был социальной демонстрацией собирания Космоса, сотворяемая участниками круговая обрядовая гармония противопоставлялась хаотическому разрыванию мира, его расчленению.

Главная человеческая жертва была семантически идентична белому коню в ведическом обряде «ашвамедха». После заклания коня главная жена царя отделяла золотой иглой конскую голову, посвящаемую богу огня Агни и способствующую духовному возрождению царя. Вторая жена серебряной иглой отделяла туловище коня, должное обеспечить царю физическую силу. А третья жена бронзовой иглой отделяла хвост коня, чтобы царь получил богатство скотом. Вечером кровь коня вливали в огонь алтаря, питая этим энергию мира (54, с. 38). Жертвенный конь в Ригведе назван конем Тваштра (т.е. мировым конем), что полностью соответствует статусу человеческой жертвы святилища Ареса.

Скифское жертвоприношение совершалось на восточной стороне святилища. Жертву опускали на колени лицом к солнцу, справа и слева ее поддерживали два жреца. Главный жрец, держа в руках ритуальную чашу с вином произносил основную молитву праздника (хотя, вероятнее всего, в чаше было традиционное скифское пиво, символизировавшее своим брожением вегетативные энергии мира). Чашей жрец просил бога Папая (Отца) и богиню Апи (Мать), принять положенную жертву, породить бога Ареса (бога средней зоны мира), восстановить в мире порядок и благоденствие. Он делал ритуальный глоток из чаши, давая отпить и жертвенному человеку, а затем поливал вином его голову, произнося главные магические слова молитвы. Потом чашу ставили перед жертвой, окунали в нее специальный ритуальный нож (рис. 51), (рис. 52) и умерщвляли им жертву, отделяя от торса голову, символ порождающей энергии жизни.

Рис. 51. Скифские культовые сосуды и ритуальные чаши		Рис. 52. Скифские ножи применявшиеся в ритуалах

Вероятно, для умерщвления жертвы жрец подходил к ней сзади (рис. 53), так как момент расчленения жертвы невероятно опасен столкновением вырывающихся из жертвы хтонических энергий, усмирить которые и призван был ритуал жертвоприношения. Так, в восточном Крыму при раскопках античного города Илурата, в большинстве населенного скифами, было обнаружено святилище с жертвенником, на котором лежал череп с четырьмя позвонками. Исследователи пришли к выводу, что это голова жертвенного человека, отрубленная ударом жертвенного ножа. Удар был нанесен с правой стороны шеи, причем плоскость отруба шла сверху вниз, что говорит о нахождении жреца сзади и вверху (31, с. 177).

Рис. 53. Сакральные сцены ритуального жертвоприношения человека на скифских золотых пластиках: 1) из Сахновки; 2) из коллекции Романовича; (см. приложение)

Когда поставленная перед жертвой ритуальная чаша наполнялась кровью, жрец средней зоны мира (Ареса) отделял у жертвы руку с плечом, произнося свою часть молитвы. Взяв нанизанную на шест голову и чашу с кровью, а также дары Богу и бурдюк с обрядовым напитком, Главный жрец начинал свой медленный подъем к вершине святилища. «Кровь они несут наверх, а внизу у святилища совершается такой обряд: у заколотых жертв отрубают правые плечи с руками и бросают их в воздух…». Жрец средней зоны, подбрасывая вверх правую руку-медиатор (символ бога Ареса), молит своего Бога возродиться и даровать его детям динамику жизни, успех в войне, защиту от врагов. Как мы уже отмечали, ритуал подбрасывания руки переводил ее материальную форму в духовную символику. Своим движением рука замещала всю жертву. Поднимаясь к Богу-отцу и опускаясь к Богине-матери, рука, по заявлению Геродота, «остается лежать там, где она упала». Непредсказуемость ее положения (указующего направления) на земле, проявляет выбор Небом и Землей предначертанности общественной судьбы, но разъяснить эту предначертанность сможет только Главный жрец, когда вернется с вершины святилища.

Третий жрец, представляющий нижнюю зону мира, вместе со своими адептами погребал торс жертвы в западной части святилища, при этом моля Богиню-мать быть благосклонной к нуждам своих детей, порождать жизнь и защищать ее, милостиво принимать к себе души умерших. Молящихся не смущала обезображенность приносимой Богине жертвы, присутствие вокруг символики смерти. Ее нижняя, главная для данного ритуала часть – производительные органы – погружалась в землю, чтобы зачать в ее недрах тело новой весенней земли. Встречающийся в мифологии образ Матери-земли в качестве Богини смерти представляет ее как всеобщее лоно, неистощимый источник всего творения. Смерть сама по себе не является определенным концом или абсолютным уничтожением, как иногда считается в современном мире. Смерть приравнивается к семени, которое засевается во чрево Матери-земли, чтобы дать рождение новому растению (132, с. 219).

Обе части жертвы – верхняя и нижняя – считались основными на начальном этапе праздника, передавая в дальнейшем свою идеологию средней части – правой руке.

Главное жертвоприношение совершалось в полдень, перед дорогой-лестницей ведущей наверх к железному мечу. По всей видимости, доступ к святыне Бога был с восточной стороны святилища, так как солнце должно было играть решающую роль в ритуальном движении жреца. Вспомним, что скифские погребальные курганы ориентировались по оси восток-запад визуальными знаками. Так, например, Александропольский царский курган имел с востока и запада перемычки в окружавшем курган рве. Примечательно, что в русской обрядовой практике («Вождение русалки») шествие во время обряда направлялось с востока на запад, т.е. по движению солнца, а жертвенное животное у марийцев вводили в священную рощу через восточные ворота (51, с. 189).

Лицо скифского жреца всегда должно было быть повернуто к солнцу, поэтому его движение происходило с востока на запад. Это возможно только тогда, когда жрец, начиная обряд жертвоприношения в полдень, поднимается к вершине святилища на заходе солнца. Его движение от основания святилища к его вершине проходит в момент полной остановки энергообменных процессов Космоса. Ритуал жертвоприношения расчленил жертву-мир, т.е. воспроизвел победу Хаоса. Жрец движется от этой начальной точки Смерти к наивысшей точке победы Жизни, Космоса. Каждая часть жертвы должна напитать свою часть Космоса и воскресить его. Движение жреца с кровавой чашей на заходе солнца символизирует обрядовую смерть мира. Холм, освещенный багровыми лучами заходящего светила, представлялся собравшимся как бы пропитанным жертвенной кровью вследствие космической драмы и вряд ли кто из присутствовавших на празднике богомольцев мог сказать, чем закончится к утру эта битва Космоса и Хаоса.

Поднявшись к вечеру наверх святилища, Главный жрец устанавливал шест с жертвенной головой в ряду подобных и затем, оставив чашу с кровью на помосте возле меча и помолившись Богу, погружался в трансовый сон. В этом состоянии транса-сна его посещали мистические видения и откровения. Ночью происходили главные мифологические действия обряда: порождался Бог-меч, усмирялся в кровавой битве Мировой дракон, освобождалось через это действо энергообеспечение Мирового древа. Поэтому поутру очнувшийся от транса жрец обнаруживал рядом с собой перевернутую чашу и окровавленный меч. Содержимое чаши, вылитое на меч, могло олицетворять собой соки Земли, питающие этот меч, но еще и символику Священного брака Бога-неба (меч) и Богини-матери (лоно чаши), причем последняя, в данном случае, порождается, а значит являет собой деву, что и связывает акт ее космического зачатия с кровью.

По степени размещения пятен на мече, форме и направлению разлитой крови жрец определял как произошло богоявление, что ожидает его паству в новом году. Вероятно, на вершине святилища находилось укромное место, где хранились священные дары Богу. Скорее всего, это была небольшая землянка под деревянной площадкой с мечом, имитировавшая собой земное лоно. Жрец наливал в принесенную чашу обрядовый напиток (пиво) и оставлял ее в священном хранилище на весь год, взамен он забирал из хранилища прошлогоднюю чашу с остатками прошлогоднего пива.

Но и на земле, возле святилища, ночь, вероятнее всего, проходила неспокойно. Погруженный в ночную тьму холм как бы возвращался в Хаос, поглощался им, поэтому от собравшихся вокруг него требовались значительные ритуальные усилия для поддержки нарождающегося Космоса. Возврат к докосмическому Хаосу для древних был равнозначен подготовке к новому творению Космоса. На их психику обрушивались ужасы разворачивающейся на их глазах катастрофы, претворенной в мифологическом действе, в котором коллективное бессознательное ритуально выбиралось из тьмы безумия Хаоса к устойчивой фазе Космоса. Чтобы приблизить эту фазу, скифские паломники разводили вокруг святилища кольцо из костров, создавая видимость Мирового пожара, из которого и должны народиться Древо жизни и молодой Бог. Так, на раскопках первого Бесшатырского кургана в окружавших его оградках были найдены зольно-сажистые пятна, что дало возможность археологу К.А. Акишеву предположить былое возжигание вокруг Большого кургана сотни костров, связанных с культом огня (61, с. 140). Скифы имитировали мировой пожар, призванный обновить бытие, вернуть мир в конце веков к его началу, т.е. здесь воскресали эсхатологические аспекты основного индоевропейского мифа. Этот мировой пожар образно воспет в Эдде, где он венчает Рагнарок, сумерки богов. Прямые и косвенные ссылки на него переполняют Ригведу и Махабхарату, Гаты Авесты восемь раз упоминают пламя эсхатологического очищения (58, с. 9), в нартовском эпосе в нем сгорает и из него порождается Батраз. Но костры вокруг святилища – это хтонический, старый, прошлогодний огонь, поэтому его потушат к утру, а в следующую ночь зажгут новый, космический, народившийся.

Всю ночь скифы будут петь обрядовые гимны и танцевать круговой танец вокруг костров. Ведь объединительный эффект кругового движения (хоровода) у многих народов помогал обрядово раскрутить энергию мира, выводя его на жизнеспособное состояние Космоса.

Четыре жреца, находящиеся каждый в своей точке горизонтальной проекции Мировой модели, помогали Главному породить энергию мира и Бога. В древнеиндийском обряде при рождении ребенка пять жрецов становились в пяти местах и дышали на новорожденного, помогая вдохнуть в него жизнь. Стоящий с южной стороны говорил: «Дыхание сзади», с северной: «Дыхание спереди» и т.д. и пятый, смотрящий вверх, говорил: «Дыхание сверху» (76, с. 89). Это же космогоническое вдыхание жизни-огня мы находим и в нартовском эпосе, в обращении Батраза к нартам: «Отправляйтесь из каждого дома по арбе и по одному мужу к берегу моря; свозите туда известь и колючку, постройте из них башню, к четырем углам которой направьте по двенадцать мехов, и, подложивши под нее огонь, раздуйте его» (72, II, с. 287). Лукиан, античный автор II века, называет скифскими богами Ветер и Меч: «Мы же всякий раз как клянемся Ветром и Мечом, призываем Ветер как виновник жизни, и Меч, поскольку он приносит смерть» (7, с. 44). В Авесте бог Веретрагна (тождественный Индре, а значит, и Аресу) выступает в образе ветра и называется «несущий фарн».

На восходе солнца все замолкали в ожидании появления жреца. Когда светило отмечало свою высшую точку – полдень, на краю верхней площадки святилища появлялась белая фигура жреца. По всей видимости, он должен был подать знак верующим о благополучном рождении мира, Бога, и этим знаком мог быть поднятый над головой железный меч Ареса. В этой связи интересны сведения о древнеиранских культовых обрядах. В двух столицах Ирана в VI веке до н.э. возвышались священные четырнадцатиметровые башни: башня Кира в Пасаргадах, первой столице персов, и башня Дария в Накш-и-Рустам, религиозном центре Персеполя, второй персидской столице. Наверх башни вела величественная внешняя лестница. «Можно себе представить экстаз толпы верующих, – пишет академик Р.М. Гиршман, - в момент, когда священнослужитель появлялся в дверях и, возвышаясь над всей столицей, представлял всем собравшимся чашу со священным огнем» (28, с. 67). Подобное, верно, происходило и у скифского святилища.

Спустившись вниз к ожидающей его толпе верующих, Главный жрец объявлял ей о сотворении мира, рождении Бога и о его воле, а также трактовал знаки жертвенного гадания по руке жертвы. Принесенным в ритуальной чаше содержимым, ставшим за год пребывания на священном месте чудодейственным, он лечил страждущих прихожан. С этого момента начинался основной праздничный ритуал.

На этом этапе праздника происходило физическое восстановление Мирового древа. Представители от каждой родовые ячейки скифского общества в лице их старейшин восходили на родовой участок святилища и возлагали на него вязанку хвороста, обращаясь к могущественному Богу и Богине-матери даровать им и их роду свою благодать, в таком количестве, сколько хворостинок вмещает принесенная вязанка. Этим возложением растительного материала окончательно возрождалась обрядовая конструкция Мирового древа. Начинался всенародный пир с предварительным принесением животных жертв. За ним следовали обрядовые танцы, воинские игры и т.п. Строго следили за тем, чтобы все веселились, поддерживая этим возрождающийся дух Природы.

Рис. 54. На бронзовой бляхе из Ольвия (VI в. до н. э.) семантически изображена скифская Мировая модель. В центре ее свернулся кошачий хищник – символ динамической энергии мира (Арес, Батраз). Из него питаются три головки грифонов – верхний, средний и нижний мир скифского космоса. Опирается композиция бляхи на прямоугольник, в котором заключены четыре головки баранов (четыре благостных направления мира по горизонтали), между которыми расположился ромб-вульва – порождающий знак Богини-матери.

Праздничный ритуал восстанавливал Мировое древо (рис. 54). Связующие его энергоканалы начинали свою священную работу, а все это означало новое обретение человеком знакомого, объяснимого, но обновленного мира, в котором ему будет комфортно и покойно существовать. Выполнялась главная задача ритуала по созданию устойчивой психологической атмосферы в обществе. Точно так же начинался Новый год в Риме с праздника Кроносу. На один день даже рабы становились здесь свободными, как бы возвращаясь к новому рождению. Поэтому и первый месяц года назывался «януа», январь, – что означает входной, открывающий новую жизнь. Каким бы не оказался в дальнейшей жизни человека новый год, главное уже произошло – в мире появился Бог, да и сам мир стал цельной и послушной ритуалу системой. Каждый участник праздника ощущал свою причастность к происшедшему на его глазах восстановлению мира, а все вместе они ощущали свое всечеловеческое единение, что позволяло им думать о себе, как о детях одного Отца и одной Матери, т.е. ощущать себя братьями и сестрами.

Послесловие

На протяжении всего повествования мы пытались представить читателю универсальную модель североиранской культуры, образно воспроизводимую архаическим человеком в виде Мирового древа, а в осетинской традиции в виде Золотой яблони нартов, модель, дошедшую из далеких скифских времен и оставившую неизгладимый след в традиционной осетинской культуре. Но вместе с этим универсальным взглядом на древнее мироздание нам хотелось показать и те ценности традиционной культуры, от которых отказалось впоследствии человечество, выбрав иной мировоззренческий смысл – цивилизацию, смысл, в пространстве которого мы с вами сегодня живем.

Именно выбор новых ценностей и определил духовно-психологический климат современного человечества, порожденный успехами цивилизации в подмене основных функций природы, искусственной имитации божественного бытия. Рационалистическая идеология последних столетий изменила человека, его духовно-нравственную, морально-этическую основу, переведя вечные человеческие ценности в область популярных массовых стереотипов, срок существования которых порой зависит от их актуальности у публики с подростковым сознанием. Духовный мир человечества, развитие которого происходило десятки тысяч лет, сегодня переживает свой основной кризис. И это не абстрактные утверждения. Результатом воздействия любой культуры является духовное здоровье или нездоровье породившего ее общества. Не зря ХХ век прославился как своими выдающимися психиатрами, так и ставшими обыденными психическими заболеваниями.

Как нам представляется, в основе этих изменений современной цивилизации лежит ее окончательный разрыв с той первокультурой, которая опиралась на порождающую идею Природы. Патриархально-маскулинная идеология европейской цивилизации выработала своеобразную технологию познания окружающего мира посредством однообразного рационального его объяснения, подводя человека к идее вседозволенности его рационального поступка. Опасность этой идеологии заключена в постоянном провоцировании человеческого ума на всевозможные интеллектуальные иллюзии, приближение к которым порождает новые и новые рациональные фантомы. В этом галлюцинирующем движении в никуда мир окончательно теряет свою реальность, а человек – духовный смысл своего существования. Сегодня крайне мало найдется людей, которые могли бы сказать, что счастливы в своей жизни.

Заложенная в современную цивилизацию идея прогресса в корне противостоит естественному существованию природы. В природе, впрочем, как и в Традиции, жизненные процессы не нарушают созданную веками стабильность. Здесь невозможен постоянный страх за свое существование, невозможна депрессия, порожденная ожидаемым будущим. Природа и Традиция гармоничны в своих потребностях и проявлениях. Их желания связаны с законами окружающего мира, чего нельзя сказать о современной цивилизации, погруженной в ненасытный поток желаний, соединенный со страхом невозможной их реализации.

Но ведь еще совсем недавно человек понимал вечные законы своего мироздания, полюса которого не противопоставлялись, а гармонично дополняли друг друга. Неустойчивость и связанное с ней поразительное разнообразие нашего физического мира привели архаического человека к пониманию его как постоянно (циклически) меняющейся системы, в которой детерминированный хаос не губит, а порождает Жизнь. В отличие от своего мудрого предка наш современник опирается на идею рационального насилия в природе, ответом на которую может быть прекращение существования самого насильника.

Наивно думать, что Традиция, возведя в идею мироздания полюсность Верха и Низа (Неба и Земли, мужского и женского и т.п.), свела сложное к простому, к симметрии. Традиция великолепно понимала, что только нарушение устойчивого, линейного, симметричного и может породить Жизнь, вновь приводя мир после его хаотической фазы к устойчивому бытию. Природная жизнь (биосфера) всегда находилась в динамической зависимости от симметрии энергии Солнца и Земли. Именно понимание этих бытийных законов и позволило человечеству состояться как феномену Космоса. На основе этих законов построены все ритуально-обрядовые практики человечества, тысячелетиями благополучно справлявшегося с психическими аномалиями как в самом обществе, так и в отдельном человеке. Эта древняя духовная культура создавала в обществе так называемую асимптоматическую устойчивость, что позволяло человеку в критические моменты его жизни ощущать окружающий мир как предсказуемый, воспроизводя в нем стандартные состояния изначальности своего мироздания, т.е. ощущать стабильность своей жизни, что и наполняет ее состоянием счастья. Но время этой культуры ушло. Утратив циклическое время, мы обрели историческое и его уже невозможно остановить.

Теперь мы много знаем о времени. Вечное, безучастное к игре зарождающейся жизни, оно когда-то породило космос, хладнокровно даровало миры, цивилизации, судьбы, затем так же хладнокровно отбирало все это, когда наступал обозначенный изначально миг. Время всегда дает и всегда отбирает, и в этом великая правда жизни. Наступит срок и весь, казалось бы, бесконечный космос свернется в одну темную и загадочную точку, но и она не станет концом вселенского бытия. Время все вернет сызнова. И опять придет Свет и будет Слово. Мир вернется к стабильности смыслов, устойчивости пространства и времени (рис. 55).

Рис. 55. Священный сарматский железный жезл - образ Мирового древа. На одной из его четырех ветвей, представленных в виде оленей движется фигурка всадника, путешествующая по Древу душа. Кубань, I в. до н.э.

Именно так ощущал окружающий мир древний человек, осознавая его как бессмертное Древо жизни. Приходя в этот мир и уходя из него, чтобы опять вернуться и ощутить себя под защитой его космической кроны. Но однажды пришел исторический человек и срубил Древо, обозначив этим начало и конец своего мира.

Умирает ли Древо? Покидает ли своих детей божественная Мать-земля? Кто ответит на эти вопросы? Вероятно, Мировое древо сможет увидеть тот, кто захочет видеть в сумерках сегодняшних смыслов, кто захочет сказать миру – ты и я одной крови. Так, атеист получает небытие после смерти, а верующий входит в рай. Каждому свое. По вере воздастся как человеку, так и человечеству.