Мировое древо
(продолжение)

СВЯТИЛИЩЕ АРЕСА

Древний осетинский обряд

В конце XVIII века путешествовавший по Кавказу российский офицер Л. Штедер увидел и записал волнующую картину древнего обряда: «Сильная гроза убила молодую женщину. После удара те, кто с ней шли, издали крик радости, стали петь и танцевать кругом убитой. Все жители селения собрались вокруг танцующего круга, невзирая на то, что гроза продолжала бушевать. Их единственным и простым припевом было: «О Елиа, Елиа! Æлдари цоппай», - слова, которые никто не мог мне объяснить. Кружась в хороводной пляске, повторяли они в такт эти слова, то в таком, то в обратном порядке, причем один запевал, а хор подхватывал. Убитой надели новую одежду, положили ее на то же место и в том же положении, как она была убита, и до самой ночи продолжались беспрерывные танцы. Ее родители, сестра и муж танцевали, пели и представлялись настолько довольными, как будто это было какое-то празднество. Печальные лица оценивались бы как грех против Ильи. Это празднество тянулось 8 дней.… Сюда же заставили прийти пораженного когда-то молнией юношу. Все, пораженные молнией, но оставшиеся в живых, становятся служителями и провозвестниками воли Ильи. Даже скот, пораженный молнией, получает свободу… Юноша пел и танцевал в кругу, потом упал… и стал биться в конвульсиях. В промежутках между судорогами он бойко рассказывал с закрытыми глазами о том, что видит у Ильи, и называл имена убитых, которые находились рядом с ним. Потом он возвестил приказание Ильи для умершей. Самым значительным был приказ поддерживать огонь в течение 8 дней около трупа и воздерживаться от всяких работ и ремесел. Убитая была положена в гроб и выставлена в течение 8 дней на помостках. На восьмой день ее положили в новую арбу, которую должна была вести пара быков с белыми пятнами… Молодые люди с родственниками убитой пошли процессиями по соседним деревням, пели и собирали подарки скотом и другими продуктами. Подарки шли для убитой, или для празднества, или для родственников… Гроб был поставлен наконец на арбу, запряженную быками, и им позволили идти, куда они хотели; там, где они сами остановятся, и должна была быть похоронена убитая. На этот раз быки остановились у ближайшей травы. Тотчас выложили четырехугольник из камней на возвышении несколько футов, поставили гроб и заложили его кругом и сверху камнями, образовав возвышение в сажень высоты. Рядом с этой кучей камней воздвигли шест с натянутой козьей шкурой и головой. Рядом на более маленьком шесте повесили лучшие одежды усопшей и поели сообща у могилы собранные подарки. Скот убитой был отпущен в степь на свободу. Этому скоту привязали значок, и если он приближался к пастухам, его вновь отгоняли»…(75, с. 372).

Любопытно, но аналогичную конструкцию погребального сооружения обнаружил археолог Б.Н. Граков при раскопках захоронения сарматской жрицы. Ее могила была обнесена квадратным ограждением камней, внутри которого находилось второе ограждение, почти круглое в плане (29, с. 114). Возможно, такие особенности этой погребальной конструкции были связаны с пораженной когда-то молнией женщиной, ставшей вследствие этого жрицей.

В продолжение этого волнующего своей архаикой обряда приведем наблюдения М. Туганова, дополняющие вышеприведенный рассказ: «Наиболее древним танцем у осетин надо считать танец «Цоппай», получивший еще в XVII столетии свое описание грузинским географом Вахушти, который именует его танцем в честь «Бога Вачела». Происхождение этого танца связано с теми отдаленными временами народной жизни, когда силы Природы, гром и молния, наводили страх на человека, который видел в них проявление силы божества Вачела-громовержца (Уацилла, св. Ильи. – В.Ц.), бросающего на землю свои огненные стрелы. Пораженный божественным огнем человек был, по народному поверью, особо отмеченным среди других. Смерть пораженного молнией в народе считалась особой милостью неба, и оплакивать покойника ни в коем случае не полагалось. Вокруг убитого молнией кинжалом на земле очерчивался круг, за черту которого никому нельзя было переступать.

Все ближайшее взрослое население, мужчины и женщины, молодые и до преклонного возраста – несмотря на ливень или дождь – полностью высыпало на место происшествия с песнями, с музыкальными инструментами и, образуя попарно огромный круг, обходило покойника три раза, после чего на место, где лежал убитый молнией, приводили двух молодых бычков, еще никогда не бывших в упряжи, и запрягали их тут же в арбу. Покойника, как есть, клали на арбу и пускали бычков на все четыре стороны. Понукать ими, направлять их, куда бы то ни было, не разрешалось. Предоставленные сами себе, бычки шли впереди, а народ с песнями и танцами за ними. Там, где останавливались бычки, и намечалась могила убитого молнией, труп снимали с арбы, могильной ямы почти никакой не рыли, но покрывали труп огромным каменным холмом из нанесенных или свезенных затем камней. Вокруг такой могилы, диаметром в десять метров, делалась небольшая ограда из камней или плетня высотой пол метра. С этого момента для всего рода, откуда происходил покойник, место это считалось уже священным. Тут же сажали молодые деревья, которые в течение времени разрастались в целую рощу. Ежегодно родственники убитого молнией на этом месте должны были приводить жертвенных быков или баранов. Резали их, варили, устраивали пиршество – кувд, а не хист (поминки), чтобы показать радость, а не печаль по поводу того, что покойник убит молнией и умер необыкновенной смертью.

Но то, что не поедалось, оставалось на месте, т.к. уносить оттуда ничего нельзя было во избежание гнева небесного огня. Шкуры со всех зарезанных животных вешались тут же на деревьях или на отдельных шестах (авгъыл) и оставались до следующего года, когда в урочное время здесь вновь устраивался такой же пир в честь покойника.

Так из года в год в течение многих сотен лет в урочное время справлялся этот праздник. Место и деревья становились в народе священными, и срубить с них даже веточку народом категорически запрещалось. Так получилось по Осетии образование священных мест, деревьев и рощ, и закрепилось в старину поклонение им в народе.

Самый танец исполнялся вокруг убитого или его могилы следующим образом: мужчины и женщины, парни и девушки шли попарно под руку, одна пара за другой, или в четыре пары (рис. 7). В каждой группе был музыкант с национальным фандыром смычковым или же с двенадцатиструнной арфой (дыууадæстæнон). Лучшие голоса запевали, а остальная масса подхватывала: «Ой, алай, ой, алай! Алай цоппай бестен хуарзей!». (Смысл песни таков: танец «Цоппай» облагодетельствует (дает благо) всему краю, населению). Когда после похорон покойника дождь стихал, громовые раскаты утихали, и выглядывали лучи солнца сквозь рассеянные тучи – народ верил, что громовержец сменил гнев на милость. Все население с песнями и плясками возвращалось домой поздно вечером» (106, с. 69).

Рис. 7. Семиотическая схема осетинского ритуального танца «Цоппай». Худ. М. Туганов

Приведенные варианты древнего обряда, совпадая в главном и дополняя друг друга, ясно проявляют в устройстве надмогильной конструкции знакомую нам идею Мирового древа, что, по сути, совпадает и как с семантикой так и семиотикой конструкции святилища Ареса. Внешний квадрат, ориентированный по сторонам света, и круглый в основании холм, обсаженный деревьями или акцентированный шкурами жертвенных животных, развешанных на воткнутых в холм шестах, – все это в точности повторяет древнюю формулу Центра мира, Мирового древа, вертикальной осью которого в скифском святилище служит железный меч, а в осетинском обряде – грозный меч св. Ильи (Уацилла) – молния. Примечательно, что камни для устройства могильника-жертвенника приносили из разных мест ущелья, т.е. каждый житель (семья, род) вносил свой вклад в его строительство (79, с. 260).

Мы многократно упоминали о неотделимости этнокультуры осетин от культурного контекста ареала индоевропейских народов. У большинства из них сохранилось фольклорное упоминание о Боге-громовержце и благотворной роли его огня-молнии. Так, в записях русского этнографа и фольклориста XIX века А.Н. Афанасьева мы находим: «Наши простолюдины верят, что убитый грозой человек очищается от своих грехов, потому что бывает невинною жертвою укрывшегося за ним дьявола. В Литве всякий предмет, в который ударила молния, почитается священным, а человек, убитый громом, признается за святого. Гроза называется в народе божьей милостью и божьим милосердием: «Загорелось от божьей милости», «Его убило божьей милостью»… В некоторых местностях гасить пожары, происшедшие от грозы, считается за грех: в этом видят сопротивление воле божьей. Отводить грозу заклинаниями, по мнению финнов, есть величайшее беззаконие. Вода, в которую брошена «громовая стрелка», получает животворящее свойство весеннего дождя и употребляется в деревнях для опрыскивания и обливания недужных» (11, с. 236). Сакральная обрядность индоевропейского мира связывает наши изыскания и с другой его стороной – Индией, открывая свое родство, как со скифским миром, так и с осетинской этнокультурой.

(Продолжение далее)