Битва цивилизаций
(продолжение)

Закон, сотворивший мир

В начале XV века флорентийский скульптор и архитектор Филиппо Брунеллески обобщает сложившийся к этому времени опыт оптических наблюдений в идеологию метода линейной перспективы. Где-то около 1425 г. Брунеллески, вероятно, экспериментируя с зеркалом, заметил, что феномен пространственного сокращения по мере удаления, который все мы знаем по опыту, глядя на ряд комнат или дорогу, объясняется тем, что удаляющиеся ребра плоскостей как бы сходятся в точке или точках на уровне глаз зрителя. Этот уровень мы называем теперь «линией горизонта». На картине эта линия горизонта указывает, где должны располагаться изображаемые предметы и откуда должен смотреть зритель, чтобы видеть в точности так, как видел художник. Таким образом, линия горизонта устанавливает оптическую связь из реального пространства, в котором находится зритель, «через» поверхность картины, служащей как бы окном, с изобразительным пространством самой картины.

Далее Брунеллески обнаруживает, что если автор (зритель) стоит в центре квадратной комнаты, удаляющиеся линии сойдутся в одной точке, точке схода, прямо против глаз, как если бы умозрительный луч проходил между глазами зрителя и картиной, перпендикулярно плоскости глаз и плоскости картины. Такой центральный зрительный луч, единственный луч в зрительном конусе, перпендикулярный хрусталику глаза и плоскости созерцаемого объекта, античными, арабскими и христианскими учеными-оптиками издавна считался наилучшим в смысле обеспечения предельной ясности и четкости зрительного изображения в человеческом глазу. Все прочие зрительные лучи входят в глаз не под прямым углом и потому доносят не столь четкое изображение. Вот почему, когда Брунеллески открыл, как действует точка схода, он тем самым дал художникам возможность изображать сцену не только реалистически, но и метафорически в том смысле, что на этом месте надлежало изображать важнейший элемент композиции (центр композиции). И действительно, величайший художник эпохи Возрождения Леонардо да Винчи написал голову Христа прямо над точкой схода в своей знаменитой фреске «Тайная вечеря» (1497 г.) (рис. 15, 16).

	Рис. 15. Тайная вечеря, XIII в. Перед нами все еще средневековое, плоскостное изобразительное пространство
	Рис. 16. Леонардо да Винчи. Тайная вечеря, 1495 – 97 г.

В «Обручении Марии» (1504 г.), картине Рафаэля, не менее знаменитого современника Леонардо, точка схода находится в открытом дверном проеме круглого храма на заднем плане (рис. 17).

Рис. 17. Рафаэль Санти. Обручение Марии, 1504 г.

На первый взгляд это место лишено особого значения, но для зрителя эпохи Возрождения оно несло в себе глубокий религиозный смысл. И действительно, это здание символизирует мистический храм, открытая дверь которого, со всеми очевидными сопутствующими символами, связывает центральный луч с глазом зрителя. Через открытый дверной проем видно небо по другую сторону храма. Так Рафаэль искусно связал геометрическое понятие точки схода с мистической идеей Божией бесконечности на небесах. Знаменательно, что современник Рафаэля и его земляк из Урбино, Лука Пачоли, писал свои трактаты приблизительно в то же время, когда создавалось «Обручение Марии». Один из трактатов был посвящен двойной бухгалтерии, другой – пяти правильным геометрическим телам, а вот в третьем, главном для нас, изобразительные искусства (включая и книжное дело) соотносились с «божественными пропорциями» в математике. В этом последнем трактате Пачоли указывал, что линейная перспектива делает изобразительное искусство более важным и значительным, чем музыка, поскольку ублажает зрение, каковое выше слуха, ибо ведет прямо к уму.

Через десять лет после «открытия» линейной перспективы, другой флорентийский гуманист Леон Баттиста Альберти, написал свой знаменитый трактат «О живописи» (1435-436), где впервые были изложены принципы линейной перспективы, а также показаны примеры, как следует рисовать перспективную сетку (рис. 18). Труды Альберти выходят за пределы технических приемов рисования. Его трактат о живописи был в сущности манифестом новых принципов видения мира и его изображения. Читателю предлагалось увидеть натуру не как массу разрозненных деталей, а как однородную математически организованную абстракцию. Общее надлежало постичь прежде частного. Сегодня, когда мы хотим похвалить кого-нибудь, говоря: «У вас верная точка зрения», мы выражаем как раз то, что имел в виду Альберти, когда с особой силой подчеркивал значение линейной перспективы. Он видел в ней не только средство сделать картину «реалистической», но прежде всего метафору рационального мышления вообще. Альберти хотел, чтобы сюжет картины был назидательным и оказывал облагораживающее воздействие на зрителя. Он считал, что если сюжеты изображать по математическим законам линейной перспективы, то это поможет зрителю «видеть» их с такой же высоты разума (21, с. 128).

Рис. 18. Леон-Баттиста Альберти (1404 – 1472)

Мы не можем утверждать, что китайцы и арабы в XV в. совершенно не интересовались аналогичными проблемами видения. Но в их культурах той эпохи трудно найти что-либо похожее на подлинную манию математического обустройства мира, охватившую Западную Европу Ренессанса и распространившуюся на все сферы человеческого бытия. Как и его современники, европейский художник зовет своего зрителя узнать тайны изобразительного горизонта, добраться до него взглядом и вернуться обратно с сюжетной добычей. Картина становится своеобразным окном божьего мира в раме, затягивая в себя зрителя, а перспективная сетка царит уже в сознании не только художников и картографов, но и зодчих, градостроителей, военных инженеров, купцов, политиков и даже проповедников на амвоне.

Среди близких друзей Брунеллески был Паоло дель Поццо Тосканелли, выдающийся человек, одержимый страстью к математике и картографии, много сил положивший на изучение и распространение географических теорий Птолемея. Карта мира Тосканелли, к сожалению, не сохранилась, но она попала в свое время в руки генуэзскому мореплавателю Христофору Колумбу, с которым и состоял в переписке престарелый флорентийский ученый. Многие историки считают, что именно благодаря Тосканелли Колумб укрепился в своем замысле относительно открытия Вест-Индии, получив наконец-то к 1492 году поддержку испанской короны.

И всему этому виной был закон линейной перспективы, к которому мы, потомки Ренессанса, слишком привыкли. Во времена Тосканелли это нововведение побуждало человека к неведомому для него ранее глубокому осмыслению своей природы. Ведь рождаясь, человек генетически не предрасположен воспроизводить видимый мир в перспективной проекции. Любой ребенок воспроизводит видимый мир условно, плоскостно или аксонометрично, так же как представитель наивной (архаической) культуры. И только получив воспитание в системе знаний европейской цивилизации, человек научается видеть и воспроизводить мир перспективно. В этом смысле, линейная перспектива, выстроенная художником в его картине, учила человека Возрождения размышлять о пространстве, вернее, линейно организованном пространстве, а наука математика дарила ему новую, неведомую дотоле способность рассчитывать и постигать пространство не как нечто замкнутое и вертикальное, а как линейно непрерывную, однородную категорию.

Думается, что ту первоначальную радость, с какой представители Ренессанса смотрели на картины, написанные по законам линейной перспективы, можно по силе переживания уподобить ощущению человека, который привык ходить пешком и вдруг впервые взлетел на самолете. Воздействие перспективной живописи и новых географических карт было, вероятно, очень схоже. Обаяние этих картин ощутил на себе и Христофор Колумб. Ведь традиционный средневековый страх перед таинственным океаном, веками вынуждавший людей благоразумно держаться родных берегов, должен был, по крайней мере, отчасти отступить перед убедительной силой перспективной сетки. Не забудем еще и того, что Христофор Колумб родился в каких-то двухстах километрах от Леонардо да Винчи и был его современником (21, с. 136).

Закон пространственной перспективы становится действенным инструментом во всех областях, куда направляет свой жадный до новизны взор человеческий разум. В 1543 году Андреас Везалий издает свой уникальный трактат «О строении человеческого тела», рисунки к которому были выполнены по законам линейной перспективы, что явилось революцией в образовательной практике медицинских учебных заведений (рис. 19). При этом важно отметить, что открытие линейной перспективы лишь несколькими годами предваряет изобретение в Европе книгопечатного станка (1445 г.). Союз же пространственно-перспективного изображения и печатного слова привел к подлинной революции в области массовой коммуникации. Печать с наборных матриц породила, совершенно неожиданно, новую среду – создало общество. Ведь технология рукописных текстов не обладала необходимой интенсивностью, той всеобъемлющей силой распространения, которая только и может создать общество в масштабах нации (10, с. 71).

Рис. 19 (а) Схематично и наивно выглядят старинные рисунки из медицинских трактатов. Изображение женских органов. Венеция, 1493 г. б) Законы нового визуального пространства не только создают ощущение реальности отображаемого объекта, но и открывают дорогу к дальнейшему погружению науки в глубины микропространства человеческого тела. Андреас Везалий. Анатомический рисунок женщины. Базель, 1543 г. в) Леонардо да Винчи. Анатомический рисунок женщины

Старый, емкий, огражденный мир начинает расширяться, разрывая свои границы. Оказывается, что во все его стороны можно двигаться без конца, без предела. Определявшая прежний характер жизни и творчества воля к ограничению ослабевает, просыпается новая рациональная воля, для которой всякое расширение границ воспринимается как освобождение. Астрономия обнаруживает, что Земля вертится вокруг Солнца, и тем самым Земля перестает быть центром мира. И хотя гелиоцентрическая система Коперника окончательно утвердится только во второй половине семнадцатого века, уже в свое время она существенно влияла на сознание современников. В этот же период неистовый Джордано Бруно провозглашает в своих сочинениях философию бесконечного мира, более того – бесконечного числа миров, так что исключительное значение земного мира становится сомнительным.

То же происходит и с историей. Библейское учение об определенном начале и столь же определенном конце времени ставится под сомнение. Ломая его, пробивает себе путь представление об историческом процессе, возникающем из все более отдаленного прошлого и уходящем во все более далекое будущее. Изучение источников, памятников, остатков прошлых культур выносит на свет неисчислимое множество явлений и событий; поиски причин и следствий, исследование структур человеческого бытия обнаруживают связи, соединяющие все со всем. Но в этом необозримом море событий, в бесконечной длительности времен отдельное событие теряет свое значение. Среди бесконечного множества происшествий ни одно не может быть важнее другого: ведь ни одно не имеет безусловной важности, к примеру, такой, как циклически повторяющийся в Традиции сакральный праздник новогоднего сотворения мира.

Когда действительность переходит всякую меру, исчезают моменты, на которых покоилось традиционное представление о порядке, о начале и конце, о священном центре, о незыблемой границе. Одновременно исчезают и развертывавшиеся между ними вертикальные иерархические членения и соответствия, а за ними и символические акценты. Божественное присутствие в мире удаляется, растворяется. Возникает уходящая во все стороны бесконечная линейная связь: с одной стороны, она дает человеку простор и свободу его рациональным желаниям, с другой – лишает человеческое существование объективной точки опоры. Человек получает простор для движения, но зато становится бездомным (7, с. 137).

Традиция ощущала законы окружающей реальности как сменяющие друг друга, т.е. циклически властвующие. Новое мышление пришло к выводу о постоянстве одних и тех же законов природы, а значит и о рационалистическом прогрессе в пространстве этого постоянства (Ньютон, Лейбниц). Трепет традиционного человека перед незыблемыми границами конечного архаического мира успокаивался посредством совершаемой ритуальной практики, которая, в свою очередь, позволяла духовному телу человека покидать пределы здешней реальности. Напротив, страх, присущий новому времени, возникает не в последнюю очередь из-за осознания, что у человека нет больше ни своего символического места, ни непосредственно надежного убежища в его рационально обустроенном мире, в котором извечная человеческая потребность в поиске смысла жизни не находит более убедительного удовлетворения.