Василий Суриков. Известный живописец и
неизвестный философ
(продолжение)

Судьба

Сибирское общество, в котором вырос и воспитался Василий Суриков, не только никогда не знало крепостного права, главное – оно держалось на иных, отличных от западной России устоях, не утративших к середине XIX века культуру и мораль, силу и энергию былых исторических эпох. При всей жесткости отношений между властью и населением Сибири (коренным и пришлым), разбоями и насилием, ссылкой и каторгой, реальностью этого общества все еще оставались авантюрный дух опасности и восторг открытия, память об эпических поступках первопроходцев, искренняя вера и духовные принципы. Человек еще имел возможность видеть первозданную природу, общаться с далекими от цивилизации народами. Суровая действительность и культурная традиция выковали особый тип сибирского характера, каковым и обладал Василий Суриков.

Предки Сурикова и по отцовской и по материнской линии происходили из старинных казачьих родов, пришедших в Сибирь вместе с Ермаком (рис. 2). Они не только служили государству, но порой бунтовали против него и, так же как и петровские стрельцы, расплачивались за обретенную волю своими головами. Например, один из предков художника - Петр Суриков верховодил во время красноярского бунта 1695 года, передав в наследство потомкам горделивый нрав, упорство и удаль. В своих воспоминаниях Василий Иванович реконструирует не только родовую харизму, но и очарование патриархального быта, сохранившегося со времен допетровской Руси. Рано потерявший отца, воспитанной строгой, но мудрой матерью Суриков сохранил в своих воспоминаниях картины прошлого Сибири, среди которых были и праздничные народные обряды, и публичные казни, и набат на сторожевых башнях, и встреча с разбойником, и суровая, красивая жизнь, облеченная почти древнерусскими фольклорными реалиями. Воспоминания художника интересны не только тем, что воссоздают точное описание мелких деталей, переполнявших картину его детства, но и их оценкой, вероятно сложившейся еще в юности. А это может означать только одно – молодой Суриков, перед отъездом в Петербург уже обладал стойким характером и аналитическим умом, что помогало ему последовательно выстраивать свое мнение о происходящем.

Рис. 2. Минусинская степь. Акварель В.И. Сурикова, 1873

Вероятно, молодой человек поначалу несколько идеалистически воспринимал западную часть огромной российской империи – как что-то незнакомое, удивительное, как страну красивых городов и дворцов, музеев и университетов, влекущую к себе, как только может увлечь юношу-провинциала западная цивилизация. Но столкновение с этой цивилизацией, спустя годы разочарует Сурикова. Он обнаружит в этой цивилизации многочисленные язвы, главная из которых – исход из общества былой этической нормы, той морали, основа которой когда-то составляла суть всех вещей пространства его детства. Исследуя жизненный путь Сурикова, человека и художника, приходишь к выводу, что он так и не смог прижиться в новом московско-петербургском обществе, оставаясь носителем иной культуры, иного мировосприятия.

В период написания своих главных картин («Утро стрелецкой казни», «Меншиков в Березове» и «Боярыни Морозовой»), т.е. около десяти лет, художник ни разу не посещал родных мест, но после создания «Морозовой» он как бы исчерпал энергию родового гнезда, испытав не только разочарование от зрительского недопонимания, но и отсутствие в окружающем пространстве нужного духовного источника. Для восстановления души и тела он до конца жизни будет возвращаться в Сибирь, на родину предков, в родовое гнездо. Поэтому выработанная им в московско-петербургском обществе (бесспорно внешняя) эмоциональная отстраненность от актуальных проблем этого общества позволяла Сурикову оставаться независимым, эмоционально свободным наблюдателем, подвигая его к глубоко самостоятельным художественным поступкам, результаты которых на удивление точно передавали саму суть общественных проблем.

По воспоминаниям современников это был довольно замкнутый, не выражавший публично ни свои мысли, ни свои чувства человек. Так, дочь Павла Третьякова вспоминала, что Суриков был «умный-умный, со скрытой, тонкой сибирской хитростью» человек, далекий от социальных ценностей той среды, в которой принужден был находиться и работать (6, стр. 234). Он не любил пустопорожних интеллигентских бесед, искусственную сюжетность в картинах передвижников, а впоследствии подобную ей театральность творчества мирискусстников. Один из современников Сурикова говорил о нем: «В области искусства Суриков не имел не поверенных ни друзей. Он был одинок. Сурикова вполне никто не понимал как художника и как человека» (6, стр. 247).

В то же время, для близких людей это был душевный, мудрый человек, отмечавший все лучшее из окружавшего его мира. Из современников он высоко ценил Врубеля, восхищался живописью Коровина, а также молодыми художниками из будущего объединения «Бубновый валет». Игорь Грабарь утверждал, что Суриков «не только не отворачивался от молодежи, захваченной новейшими течениями, пришедшими из Парижа, но и открыто их приветствовал» (6, стр. 263). В одном из писем Суриков вспоминает посещение Люксембургского музея в Париже: «Какие там дивные вещи из нового искусства: Моне, Дегас, Писсаро и многие другие» (6, стр. 144). Суриков понимал не только импрессионистов, но и Гогена, Сезанна, Матисса. Так Максимилиан Волошин вспоминал, как вместе с Суриковым посетил галерею Щукина, где выставлялись работы Пикассо. «Одновременно с нами была другая компания. Одна из дам возмущалась Пикассо. Василий Иванович выступил на его защиту: «Вовсе это не так страшно. Настоящий художник именно так должен всякую композицию начинать: прямыми углами и общими массами. А Пикассо только на этом остановиться хотел, что бы сильнее сила выражения была. Это для большой публики страшно. А художнику очень приятно» (6, стр. 189). Удивительно то, что Суриков одной фразой передал идею экспрессионизма, который уже захватил умы его молодых друзей. При этом его интересовала не только живопись, Суриков увлекался хореографией Айседоры Дункан, любил музыку, в особенности Бетховена, почитал Достоевского (например, свою Морозову сравнивал с Настасьей Филипповной), дружил с Толстым, хотя и плохо переносил его проповеди.
Из воспоминаний Натальи Поленовой, жены художника Поленова мы знаем, что пребывание Сурикова заграницей на многое открыло ему глаза. Он увидел благожелательное отношение общества к художнику, прекрасные возможности предоставляемые для экспонирования картин, а главное - неидеологичность современного ему западноевропейского искусства. Суриков постоянно повторял: «Искусство для искусства – всем в глаза буду бросать это слово. В России будут на меня глаза таращить, и волосы дыбом встанут, а я все же буду говорить», и еще – «Вкусивший света не захочет тьмы» (6, стр. 144).

Но девиз - «искусство для искусства» не стал творческим кредо художника, или вернее сказать, художник по-своему его интерпретировал. Впитав в себя все лучшее из мировой культуры от венецианцев, Веласкеса до импрессионистов Суриков создает свой метафорический реализм, языком которого расскажет о своей России, о ее народе наделенном нелегкой и великой судьбой.