Василий Суриков. Известный живописец и
неизвестный философ
(продолжение)

Боярыня Морозова

Странник

Странник расположился на правом краю картины (рис. 42). Ему лет сорок. Небольшая бородка, чуть курносый нос, волевое лицо. При первом же взгляде на странника вспоминаются черты лица самого Сурикова, хорошо известные из многочисленных автопортретов. И эта догадка не далека от истины, так как художник, работая над образом странника, взял за основу его лица свое.

Рис. 42. Странник. Боярыня Морозова (фрагмент)

Идя от автопортрета художник, постепенно видоизменял лик странника от этапа к этапу, но не отбрасывая свои черты ни на одном из них (4, стр. 453) (рис. 43, 44, 45, 46). К этому удивительному эпизоду мы еще вернемся, а пока продолжим рассматривать выделенный нами персонаж. В отличие от юродивого, за которым расположился странник, его одежда хоть и старая, латанная, но добротная. Он подпоясан. За поясом заткнуты четки (старообрядческая «лестовка»), такие же, как и на левой руке у Морозовой, за спиной у него котомка, на левой руке корзинка, а в правой шапка. Количество ремней, веревок, узлов, плетений так велико, что порой, кажется, странник опутан ими. Обеими руками странник держит посох (при этом акцентируется левая рука), особый страннический посох, знак его мирской миссии.

Рис. 43. Автопортрет Сурикова		Рис. 44. Автопортрет Сурикова для лика странника		Рис. 45. Поиск лица странника		Рис. 46. Поиск лица странника

Это единственный персонаж картины, который изображен с обнаженной головой. Странник снял шапку, но не провожает взглядом проехавшую мимо боярыню. Задумчивый взгляд странника направлен на взрытый снег московской улицы. Кто он такой и о чем думает? Вопросы оставленные нам художником имеют ответы, неявные, но очевидные. Странничество на Руси зародилось как раз в Смутное время. Ему способствовала разруха и неуправляемость в государстве, раздираемом войнами и смутами. Бездомные, лишенные родных мест и родных святынь, странники уходили от всего мирского в свои душевные миры, в вечный поиск праведной жизни, ускользающей святости. Это был путь избранных, ищущих свободу в странствии и нищенстве, в познании высшего смысла.

Путь этот в России не прерывался никогда. И в советские годы и после распада империи идут, если не в пространстве, то в духовных мирах русские странники. Еще Чаадаев обратил внимание на сдвиги вековых опорных столпов, вызывающие душевное состояние исторической бесприютности у русских. В «Философических письмах» он пишет: «Взгляните вокруг себя. Не кажется ли, что всем нам не сидится на месте. Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего, что привязывало бы, что пробуждало бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного; все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками, и даже больше, нежели те кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам» (10, стр. 36).

Странничество своей идеологией охватывало не только низы общества, но и его интеллектуальную элиту. На поиск истины, смысла, Бога пускались лучшие сыны России и поиск этот если и не приносил искомого, то открывал ищущим ряд неизвестных ранее духовных путей. Онегин, Печорин, Карамазов, Раскольников, Нехлюдов и даже Чичиков меняют не только свое топографическое местобытие, но в процессе странствия они изменяются нравственно – становятся лучше. Достоевский и Толстой изображают несколько этапов познания истины у своих героев – духовных скитальцев, причем каждый этап содержит как моменты заблуждения, так и прихода к новой правде. Герои их романов отправляются в дорогу грешными, а прибывают в Сибирь праведными людьми, проходя это великое чистилище, повторяя в себе путь Божий. Да и сами писатели ищущие странники (8, стр. 21).

Только в России странничество получает характер покаяния. У нас странник не заблудший, а ищущий человек. С его участием разыгрывается мировая духовная драма, но она не внешняя, а внутренняя. Поэтому-то на суриковском страннике и нет внешнего христианского знака – креста, как у собрата юродивого, свой крест он несет внутри и только посох обозначает его путь, его сознательное хождение по мукам, в конце которого ищущего ожидает просветление и нравственное воскресение. На это духовное движение странника указывают еще и четки, заткнутые за пояс. Четки означают образ духовного пути, а пояс всегда и везде выступает символом готовности своего хозяина к делу, в отношении странника – готовность к духовной работе. Но такие же четки есть и у Морозовой на ее левой руке, соединенной с правой (обличенной двуперстием) железными оковами – своеобразным символом ее хождения по мукам. Оба эти персонажа странники, но каждый пошел своей дорогой. Согласно религиозной традиции, беспокойным в движении принято было изображать лишь людей грешных, мятущихся. Чистые, светлые люди были умиротворены и неподвижны, как и наш странник.

Местоположение странника в картине знаково определено художником. Суриковский странник расположился между иконой Богородицы и сидящим у его ног юродивым. Линия посоха объединяет их (рис. 47). Странник находится между недоступной божественной чистотой Богородицы и трудно достижимой человеческой чистотой юродивого. Его положение невероятно сложно, критично, двойственно, опутано веревками сомнений и в то же время публично обнажено, как и его голова. Мы не знаем, перед кем он снял шапку - перед Морозовой, Богородицей или перед всем честным народом, о судьбе которого, возможно, задумался. Над головой странника горит зыбкий огонек лампадки, единственный свет в темноте окружающей человеческие души. Этот огонек и есть его путеводная звезда к обетованному дому. Изображая себя в образе странника Суриков проходит вместе с ним общий покаянный путь, осознавая все его тяготы и препятствия.

Рис. 47. Линейно-композиционная связь между юродивым, странником и Богородицей

Но и странник не завершает поиск главного героя картины. По всей вероятности он достаточно и достойно прожил, знал и грех и покаяние, но все же не нашел еще своего порога. Он все еще в пути. Он несет с собой свет истинны, но истина его сокрытая, невостребованная, как и его положение на краю общества, рядом с юродивым и татарином. При этом странник и юродивый единственная опора Богородицы, т.е. России, русской духовности, совести народной, но и они из прошлого, будущее за подростками. Именно подростки выберут путь, по которому пойдет Россия, и тот, кто будет представлять их уже стоит в задумчивости с левой стороны картины. Если соединить глаза задумавшегося подростка с глазами странника, то линия эта пройдет через глаза мужчины в красной шапке, слева от лица сестры Морозовой, а затем через глаза молодого монаха новой веры, находящегося за спиной пожилой горожанки (рис. 48). Мы уже упоминали их. Подросток задумался над судьбой боярыни и над своей судьбой. Какой путь выбрать – покойную жизнь обывателя, службу государственным интересам или судьбу странника, искателя истинны. На моей памяти этими вопросами задавались молодые люди и во времена коммунистического режима и в последующие капиталистические времена. Всегда и везде есть выбор.

Рис. 48. Линейно-композиционная связь между странником и задумавшимся подростком

Свой выбор сделал и Суриков, воплотившись в странника. Он уже прошел достаточный жизненный путь, чтобы осознавать главные бытийные ценности и смыслы. Всю жизнь художник живет по-спартански скромно, даже сурово, но вероятно не внешняя строгость к себе, а внутренняя приводила его к откровениям переданным в картинах. Наблюдая жизнь, художник замечал зыбкость внешних усилий человека. Рушилось все, что еще вчера казалось незыблемым, но художник понимал, что и эти потери окажутся крохой перед разрушениями грядущего. Во всех своих картинах Суриков говорит именно об этом, призывая задуматься об ином пути человека и человечества. Исследователь творчества Сурикова М.М. Алленов заметил, что сочетание сюжетов в картинах Сурикова 1880-х годов таково, что векторное время каждого отдельного события оказывается сегментом исторического цикла: Морозову везут на расправу стрельцы, которые показаны жертвами расправы в первой картине художника. А в ней, застыв в поклоне перед Петром на коне, ждет знака к началу казни Меншиков, которого в следующей картине мы увидим в холодном сибирском срубе (1, стр. 75). Художник как бы говорит нам, что не на внешнем жизненном пути находится смысл жизни, а на ином, трудном и тернистом духовном пути. Но для этого нужно выбрать этот путь, ступить на него сознательно, а затем твердо по нему пойти. Все это художник-странник говорит задумавшемуся подростку, т.е. будущему. Это все, что он может для него сделать.