Символика чаши и напитка

Осетинская ритуальная пивная чаша, участвуя в праздничной обрядности, использовалась только в особых ритуальных действах, выбранными для этой роли почетными представителями общества (рис. 7). Реальная ритуальная чаша воспроизводила своей конструкцией и символикой священные функции эпической чаши Амонга, зафиксированной в осетинском героическом эпосе «Нарты».

Рис. 7. Обрядовое застолье в осетинском селении XIX века (худ. М. Туганов)

Мифологический образ этой величественной, мистической чаши появляется в основных сакральных структурах эпоса. Опираясь на предложенную В.И.Абаевым этимологию второй части слова в названии ритуальной нартовской чаши Nartamong (Narty-among), или Wac(y)-among, или просто Among, известный французский исследователь осетинского эпоса Ж.Дюмезиль заключает, что название волшебной чаши означает «выявительница», или «выявительница Нартов», предполагая при этом, что в древности глагол «amonyn» носил религиозную специализацию, потому что одна из его архаических форм означала «счастье, удачу».

«Слово «amond» может относиться к будущему, предвещать счастливые или несчастливые события (из чего можно заключить, что предки осетин знали понятие рока, предначертания), но Амонга ведает лишь о свершившемся и только удостоверяет своим сверхъестественным поведением, насколько точен объявленный самим человеком итог. И, вероятно, тот же, лишь слегка измененный корень с тем же значением содержится в имени привратника Того света, Аминона, который допрашивает новоприбывших и, если они говорят правду, впускает их в царство осетинского Гадеса, Барастыра, а если лгут – бьет кровавой палкой. Этимология Амонга обязывает считать основным то значение этого слова, в котором оно чаще всего встречается в нартовских сказаниях: чаша подает знамение и, тем самым, либо подтверждает заявление Нартов относительно совершенных ими подвигов, либо разоблачает лживость этих заявлений» (7, с. 175). В свете вышесказанного приглядимся повнимательнее к этой волшебной нартовской чаше, к ее, отмеченной Ж.Дюмезилем, близости с образом Аминон, и попробуем ее семантически описать.

Как-то заспорили нарты, кто из них самый лучший, и тогда «Алагата вынесли знаменитую четырехугольную чашу Нартов – Нартамонга. Сырдон наполнил ее разными напитками, змеями, ящерицами, лягушками, чем попало. Алагата сказали: «Тот, кто спляшет с Амонга на голове и ничего не прольет, тот хороший танцор» (7, с. 175).

«Ацамонга нартов была чаша. Было в ней семь отметок (семь делений). Никто не мог выпить из нее свыше трех, кроме Хамыца... Нарты клялись своей Ацамонгой» (11, III, с. 73).

«Нарты клялись именем своей Амонга..., поэтому ее иногда называли Ardamongæ – выявительница клятвы» (7, с. 176).Эту распространенную в эпосе информацию о Волшебной чаше нартов можно еще дополнить тем, что она никогда не пустела, оставаясь наполненной лучшими напитками, как бы нарты не опустошали ее.

Из вышеприведенного описания чаши видно, что она вбирает в себя такие понятия, как защита истины, благополучие, изобилие. Чаша, всегда традиционно круглая, названа четырехугольной, что позволяет нам реконструировать геометрическую схему – круг, вписанный в квадрат, т.е. схему индоевропейской модели мира по горизонтали. Отметим, что это не поверхностный вывод, он имеет мифологические аналогии. Так, знаменитый персонаж иранской мифологии шах Джамшид, поздний эпический вариант древнеиранского мифологического первочеловека Йимы, имел волшебную чашу, в которой отражалось все, что происходило в мире. Очертания ее соответствовали представлениям иранцев о строении вселенной, иначе говоря, шах держал в руках осязаемую модель вселенной. Волшебная чаша Джамшида заключала в себе три сущности: небо, землю и подземное царство темных сил (8, с. 21, 30). Этот космоустроительный объект встречается и в древнеиндийской Ригведе, напоминая собой чашу шаха Джамшида и также являясь чашей для возлияния. Но на сей раз этот образ проявляет нечто большее – он олицетворяет собой в то же время и Богиню плодородия (2, с. 103).

Подобная мироустроительная идея прослеживается и в нартовской чаше Амонга, где ярко проступает символика иерархического движения по вертикали мироздания. Поверхность наполнявшего ее напитка вскипает (пенится) при правдивом рассказе или клятве нартов, что маркирует в чаше «верх» – зону истины, небо. В то же время на дне ее обитают хтонические существа, олицетворение Нижнего мира, Преисподней.

Чаша отмечает собой и три зоны архаического космоса по вертикали в структуре человеческого тела. При правдивом рассказе героя о своих подвигах чаша вскипает до его колен (низ), потом до пояса (середина), а по окончании правдивого рассказа – до бороды героя (верх) (11, II, c. 258).
В описании нартовской чаши присутствует и сакральный числовой код. Мы помним, что в чаше было семь отметин, но никто не мог выпить ее свыше трех, т.е. сакральное магическое число семь, воспроизводящее древнейший символический образ универсума (Мирового древа), делится на два числа – три и четыре: три сферы мира по вертикали и четыре стороны света по горизонтали. Это не только воспроизводит в структуре чаши образную модель архаической вселенной, но и напоминает древнему человеку возможное пространство для его астральных перемещений в вертикальной структуре Мирового древа, т. е. душе человека, вступающего в пространство ритуального общения со Священной чашей, предоставляется возможность подняться на небо и опуститься под землю.

Итак, мы определили, что Священная чаша нартов всей своей конструкцией и предназначением семантически моделирует архаический космос, приближаясь в своей сакральной значимости к образу Мирового древа. Вместе с тем, название чаши «выводит наружу ее назначение в акте называния, имянаречения» (18, с. 16), проявляя ее скрытую функцию – «ведать о свершившемся», т.е. быть судьбоносным пространством в человеческой жизни. Воспроизводя собой символику архаического космоса (Мировое древо), чаша предопределяла, в контексте ритуального застолья, сакральное пространство для астральных перемещений в структуре мироздания. Получавший ритуальную чашу участник реального застолья творил молитву, совершая как бы ритуальное жертвоприношение, во время которого соединялся с небом и землей (рис. 8).

Рис. 8. Священная нартовская чаша Амонга (худ. М. Туганов)

Здесь нелишне привести слова В.Н.Топорова: «Такая «ритуальная» первовещь обладает особым статусом и престижем, особой имманентной ей силой. Она действует (и действует в большей степени, чем «используется») в особых «отмеченных» ситуациях, связанных с соответствующими заданиями или, точнее, сверхзаданиями. Обращение к таким ритуальным вещам просто так, по случаю, в рамках «профанического» греховно и запретно. Оно позволено лишь в тех случаях, когда другие средства исчерпаны, и иного выхода уже нет. Собственно, таково и назначение ритуала: он – деяние, действие, дело по преимуществу, то дело, которое противостоит и слову и мысли, одновременно образуя с ними триаду мысль – слово – дело, имеющую непосредственное отношение и к проблеме «первовещи». Вещь как инструмент дела действия не может быть для носителей подобной системы ценностей отделена от ритуала и быть неритуальной. Космогоническое творение есть дело, серия дел, последовательность «работ». Ритуал как образ этого творения несет на себе его печать и следует его логике: чем вещь «сильнее», тем она ритуальнее, «действеннее»; сверх-дело требует для своего завершения «сверх-вещи» (18, с. 11).

Именно такой «сверх-вещью» и является ритуальная нартовская чаша Амонга, а наполнявший ее напиток (нартовское пиво) есть «сверх-энергия» ритуального пространства.

Основу нартовского ритуального напитка – пива – составляли злаковые, но, кроме того, еще и хмель, мед, то есть все, что образно олицетворяет жизненные соки земли. Этим качеством священный нартовский напиток соотносим с индоевропейскими мифологическими напитками бессмертия – Амритой, Сомой (Хаомой), Медом поэзии (25, с. 116).

Мифологические характеристики индоевропейских мифологических напитков (связь с Мировым древом, с Богиней-матерью, с жертвенной кровью) характерны и для эпического нартовского пива. Вот как осетинский эпос повествует о его происхождении: нарт Урызмаг увидел на охоте, как птица (в одном из вариантов «Птица изобилия»), слетев с горы (дерева), поклевала три зернышка хмеля и, упав на землю, стала по ней кататься (рис. 9). Птица, маркирующая «верх» (небо), символически умирает (опьяненная хмелем), катаясь по земле, т.е. соединяясь с ней, перемещаясь из «верха» в «низ», связывая собой, как и в приведенных индоевропейских мифологических напитках, небо и землю. Принесенная Урызмагом в дом к эпической героине Шатане, птица увеличивает до неисчерпаемости зерно и, трезвея (воскресая), улетает восвояси. После этого Шатана добавляет хмель в сваренное ею пиво, получая таким образом хмельной напиток, связанный с небом и землей, смертью и воскрешением, насыщением и изобилием (11, II, с. 42 – 44).

Рис. 9. Священная птица принесшая на землю ветку Древа жизни (изобилия) Аланская пластинка из могильника у ст. Змейская, X – XI в.

В тексте «Молитвы заквашивающих пиво» нартовский напиток по своим сакральным качествам сравнивается с легендарными героями алан-осетин – Сидамоном, Алгудзом и Кусагоном. Эти персонажи этнокультурной истории осетин персонифицировали собой трехфункциональную религиозно-мифологическую структуру общественного устройства, известную во всем индоиранском и – шире – индоевропейском мире. Сопоставление ритуального напитка с характерными чертами этой структуры – духовностью, отвагой и изобилием – свидетельствует о неординарности и сверхпрестижности пива и его ритуальных возлияний в традиционном быту алан-осетин и их предков (20, с. 163, 168).

Все индоевропейские ритуальные и мифологические напитки Сома, Хаома, Мед поэзии (вино в культах Ареса, Диониса, Христа) вбирают в себя соки жертвы (кровь), а иногда выступают заменителем, ипостасью жертвы. Но этнокультурная традиция осетин знает одну разновидность пива, которая в реальности впитывала соки жертвенного животного. Этот особый напиток – «æлутон» – изготовлялся еще в конце XIX века, в нем вываривались бараньи курдюки или целые бараньи туши. Вариант приготовления его зафиксирован и у казахов, преемников сако-массагетской традиции. Æлутон считался высокопрестижным напитком, обладающим большой опьяняющей силой, и поэтому предназначался для настоящих мужчин (20, с. 169, 170).

Итак, пиво, принявшее в себя хмель (вьющееся вверх растение), соединяясь с зерном (производным земли), объединяясь с водой и утепляясь солнцем, через сложный процесс приходит к брожению, символизирующему весеннее перерождение умершего в земле зерна в росток новой жизни (энергии). Растворенная в нем жертва всего лишь дополняет своей наглядностью вегетативную символику перерождения; опьянение и отрезвление являются здесь символами смерти и жизни, получения божественной энергии через насыщение соками земли, жизни (рис. 10, 11, 12).

Рис. 10. Подготовка пивного котла к празднику (худ. М. Туганов)		Рис. 12. Скифо-сарматский бронзовый котел. Каргалы, III в. до н. э.
		Рис. 11. Традиционные медные осетинские котлы для варки ритуального пива

Таким образом, ритуальное пиво является достойным наполнителем ритуальной чаши – Модели мира, поскольку выступает символом ее жизненных энергий (соков), посредником в мифологически организованном пространстве. В культуре североиранских народов этот ритуально-престижный напиток был своего рода медиатором между гармонией освоенного и хаосом неосвоенного, между культурой и природой, между верхней и нижней космическими сферами.

Содержа в себе соки жертвы, являясь ее ипостасью, мифологические напитки индоевропейцев воспроизводили онтологическую формулу «жизнь – смерть – жизнь», ритуально возвращая миру стабильность и порядок. Все это связывает ритуальные напитки с мифологической моделью древнего космоса, энергетические функции которого они замещают.

Участник ритуальной трапезы, выпивая божественный напиток, включался в культовый космогонический процесс перерождения, перевоплощения, жертвенной смерти, происходившей в пределах ритуального пространства. Он или поднимался наверх к небожителям, или как бы спускался по Мировому древу в Преисподнюю, обретая там (завоевывая подвигом) энергию жизни. Его возвращение в среднюю зону, к трапезникам, трактовалось как его возрождение после ритуальной смерти, но вместе с собой он возрождал и жизнь ритуальной трапезы, символизировавшей весь социум, все мироздание.

Непременным условием ритуальных возлияний всегда было постоянное наполнение сосуда. Полная чаша представляла собой символ всех обрядов и идей, связанных с плодородием, богатством, изобилием. В осетинском языке понятие «полный» (дзаг) выражало идею благополучия, полного завершения. Противоположное понятие «пустой» совпадало со значением «сухой» (хус) и, соответственно, означало «бесплодный», «бедный». В полноте чаши всегда и по-своему присутствуют смертные и божества, земля и небо. Все они связаны между собой единством ритуала. Человек не мог обеспечить достижение своих целей с пустой или незаполненной чашей в руках (20, с. 174). Возможно, отсюда и берет свое начало выражение «пусть твоя жизнь будет полной чашей», т.е. жизнью, полной порядка, закона, находящейся под охраной мироздания.

Но семантический смысл чаши в то же время определяется вмещающей пустотой ее емкости, ее правоприемлемостью вливаемого напитка. На формирование этой правоприемлемой пустоты и направлены, в первую очередь, усилия мастера-изготовителя. Чаша вмещает, приемля то, что в нее наливают. Она вмещает, содержа принятое. Ее пустота вмещает двояким образом: приемля и содержа. Слово «вмещает» поэтому двузначно. Принятие вливаемого и удержание влитого, однако, взаимно принадлежат друг другу. Единство их определяется тем выливанием, для которого предназначена чаша как чаша. Двоякое вмещение, допускаемое ее пустотой, покоится в выливании. Благодаря этому последнему вмещение и есть то, что оно есть. А вот выливание из чаши есть поднесение. В поднесении чаши – существо ее вмещающей емкости. Существо вмещающей пустоты собрано вокруг поднесения, которое, однако, богаче простого опорожнения. Поднесение, дающее чаше быть чашей, сосредоточивается вокруг двоякого вмещения, причем именно в выливании. Поднести чашу – значит, одарить кого-то ее содержимым, что только и составляет полное существо подносимой чаши, определяемое подношением. Чашечность чаши осуществляется в подношении налитого в нее. Пустая чаша тоже получает свое существо от этого подношения, хотя пустую чашу не поднесешь. Но эта невозможность поднести свойственна чаше и только чаше. Никакой другой предмет, например, коса или молоток, неспособен к невозможности такого поднесения.

Подносимое в полной чаше – это питье для смертных. Оно утоляет их жажду. Оно веселит их досуг и взбадривает их общительность. Но подношение чаши, как жертвенного возлияния, возносит на высоту торжественность застолья. В таком подношении чашу и подносят богоизбранным гостям, и подношение – это уже не питье для смертных. Содержимое чаши – напиток, жертвуемый бессмертным богам. Подношение чаши с напитком богам становится подношением в собственном смысле. В подношении посвящаемого напитка льющая чаша проявляет себя как подношение высшего дара. Посвященный богам напиток в этом контексте есть то, что, собственно, именуется словом «возлияние» (жертвоприношение). Лить – в полноте осуществления, до конца осмысленного, имянареченного, в подлинности своей молитвоформы – это возливать, жертвовать и тем самым подносить в дар богам самое сокровенное. Но когда затмевается сама суть подношения, превращаясь в простое наливание и разливание, то тогда высший дар энергии возлияния покидает застолье, пока, в конце концов, не опускается до обыденной торговли в розлив (24, с. 320) (рис. 13).

Рис. 13. Подношение гостю почетной чаши (худ. М Туганов)

Как средоточие духовных смыслов, чаша – компас в пространстве ритуального застолья. Выбор пути и суд над прожитым, т.е. сакральная ориентация, составляют основные божественные функции Аминон. Только на основании встречи с Аминон душа получает одну из трех дорог завершения судьбы. Именно эти функции и воспроизводятся в нартовской Амонга. Чаша предваряет «счастливые или несчастные события», объявляя результат предначертания жизненного пути. Наполненная соками (энергиями) земли, она и есть эта земля, или образ ее – Мать-земля. В свою очередь, Богиня и чаша соотносятся с космическими идеями Мирового древа. Здесь уместно вспомнить скифо-сарматские образы Богини-матери с чашей, символом мировой благодати.

Являясь центром ритуального застолья, чаша находилась в ведении у возглавлявшего его, молитвотворящего старца. Как в мифологической нартовской, так и в исторической скифской, алано-осетинской традиции выпить из чаши, принять почетный бокал (кады нуазæн) мог только герой, уважаемый и ценимый обществом участник сакральной трапезы. За его заслуги и добытую славу общество передавало ему, как почетный жезл, Чашу – модель мироздания, своеобразное родовое Древо, питающее весь социум (рис. 14). Чаша определяла собой как достойного, так и недостойного. Именно об этом и говорит Мессия: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Мф., 23:25).

Рис. 14. Традиционные осетинские ритуальные чаши для пива, XIX в.

Священная ритуальная чаша – символ мироздания, центр мужского ритуального застолья, камертон его святости и искренности. Чаша соединяет в себе мир материальный и мир духовный, позволяя социуму общаться в своем пространстве с «верхом» (Богом-отцом) и «низом» (Матерью-землей). Человек, выпивающий из ритуальной чаши, как бы испытывает себя, предваряя будущую встречу с Аминон: сейчас это всего лишь ритуал, а за последней чертой – судьба. Участник ритуальной трапезы включен в мистерию мироздания и как бы проходит в ней свою последнюю черту, но пока только в процессе ритуального возлияния.

Сознание древнего человека переводило образ сакральной вещи, архетипически сублимируя ее из товарной области в духовную. Поэтому обрядово связанная с ритуалом сакральная вещь (чаша) соединяла в себе тексты человеческого мира и мира Божьего, являясь медиатором в этом разговоре. Через священную вещь общество совершало ритуальное жертвоприношение (вспомним символику жертвы, крови в ритуальных напитках), согласуя таким образом обмен энергиями мироздания – жертва Богу возвращалась благодатью социуму.