Ритуальные чаши Мастера

Изобразительный текст, воспроизведенный на реальных алано-осетинских чашах XIX века не только представлял вышеобозначенные мифологические параметры древнего космоса, но и соответствовал их обрядово-ритуальной кинетичности, включаясь в идею «жертва – возрождение», «смерть – жизнь», «хаос – космос» и т.п. Осетинская ритуальная чаша в праздничной обрядности выполняла ту же священную роль, что и чаши исторических скифских или эпических нартовских героев. Ритуальные чаши использовались только в особо сакральных действах выбранными обществом для этой роли людьми. Чаши передавались из поколения в поколение как высшие святыни рода. Их изготовление поручалось особому мастеру, а материалом часто служило дерево с признаками освященности (например, поражения молнии). Но, изготовленные из дерева, они в то же время имели ограниченный срок жизни, поэтому до нас дошли лишь единичные экземпляры. Ритуальных чаш работы выдающегося осетинского народного мастера Сосланбека Едзиева также осталось немного, но даже в некоторых плохо сохранившихся можно найти символические тексты древнего мироздания алан-осетин.

Из трех, имеющихся в нашем распоряжении чаш мастера, одна, хоть и трудновосстановима, но, по изобразительному сюжету и надписи на ней, вполне реконструируема. Надпись гласит, что на чаше изображена «Небесная война ангелов и чертей», и что на стороне ангелов выступают «св.Михаил, св.Гавриил, св.Уриил и св.Рафаэл». По сохранившейся части можно судить, что четыре архангела, два из которых стоят с копьями, а два сидят, уничтожили четырех представителей Преисподней – чертей, лежащих у их ног. На ручках чаши в четыре стороны смотрят головы оленя, быка и, возможно, барана и козла. Вниз, по ручке, спускается змеевидная плетенка (рис. 15).

На второй чаше, на ручках которой имеются те же четыре головки животных, вырезаны всадник и человек с ружьем, а надпись гласит: «Едзиев Темрко убивает М.Кубадиева», т.е. здесь мы видим сцену кровной мести, а чаша посвящается памяти мстителя (рис. 16).

На третьей чаше справа налево разворачивается древнейший обрядовый текст «посвящения коня покойнику». Справа стоит посвятитель с чашей, у его ног лежит усопший; посередине мы видим сцену суда Аминон (в мужском обличье) над грешной душой, а с левой стороны всадника встречает с чашей в руках, возможно, сам Барастыр, хозяин Царства мертвых (рис. 17).

Рис. 16. Ритуальная чаша (работа С. Едзиева)		Рис. 15. Фрагмент ритуальной чаши (работа С. Едзиева)
Рис. 17. Ритуальная чаша (работа С. Едзиева)

Ручки последней чаши тоже украшают головки рогатых животных. Вниз по ним уходит змеевидная плетенка, но ножку чаши с двух сторон поддерживают две, явно демонического вида, рогатые крылатые фигуры, стоящие на коленях. Отмеченная на чашах змеевидная символика означала для мифологического сознания многовариантный текст, сочетающий в себе идею плодородия с идеей смерти, т.е. единство поглощающей и порождающей функции Нижнего мира, Богини-матери.

Нетрудно заметить, что все представленные выше круглые чаши ориентированы четырьмя головками рогатых животных на четыре стороны света, позволяя нам получить стойкую геометрическую фигуру древнего семантического звучания – круг в квадрате. С древнейших времен стороны света в моделях архаического мироздания фиксировались образами рогатых животных. Отметим, что в основании древнеарийского алтаря огня (в центре его) закладывался человеческий череп (чаша?), а по четырем сторонам – черепа коня, быка, барана и козла (5, с. 74).

Штандарты с навершием в виде рогатых зверей в культурах индоевропейских народов символизировали Древо жизни и ось мира. В Ригведе с рогами сравниваются жертвенные столбы, представляющие Мировое древо. В «Ведах» четыре рога ассоциируются с земными устоями – четырьмя мировыми деревьями, а в Авесте – с Хаома. То же онтологическое, космогоническое значение, вероятно, имели и кобанско-тлийские и скифские бронзовые навершия (1, с. 36) (рис. 18, 19, 20). Все эти примеры свидетельствуют о тех далеких временах, из которых дошла до нас, не изменяя своего символического смысла, осетинская пивная чаша – центр и этический смысл ритуального застолья.

Рис. 18. Деталь скифского культового предмета вобрала в себя священную символику Мирового древа, представленного в виде оленьих рогов, IV в. до н. э.

Рис. 19. Священную четверичную символику мира предает и солярная бляшка из осетинского орнамента, XIX век		Рис. 20. Скифские бронзовые псалии, IV в. до н. э.

Как мы видим, в представленных выше ритуальных чашах Мастера весь верхний изобразительный ряд связан с миром истины и справедливости. Это – и победа архангелов над чертями, и праведная месть кровника, выступающая как Божий промысел, и путешествие души в Рай, с обозначением верхней точки обрядового сюжета, т.е. праведного приговора Священного судьи над грешником.

В соответствии с верхом нижняя зона чаш определенно связана с хтоническими силами. Это проявляется не только в змеевидном орнаменте, но и в смысловой нагрузке верхнего сюжета. Если архангелы стоят (сидят), то черти лежат у их ног. Оскорбитель, справедливо наказанный кровником, попадает в Ад («низ»). В третьей же чаше, кроме падения грешника в Ад, два крылатых демона у основания являют собой просто вывеску Нижнего мира. Но изображение перевитых змей, змеевидного орнамента, как уже отмечалось, соотносилось в архаическом сознании не только с хтонической подземной зоной Мирового древа, но и с идеей плодородия, что также близко к общей идее, заложенной в ритуальную семантику осетинских чаш.

Среднюю же зону чаши обозначают руки берущего ее человека, жителя средней зоны мира. Мы многократно останавливались на символике правой и левой руки в теле человека. Именно руки возносят чашу к небу и, осушив, опорожнив ее, переворачивают, меняя тем самым иерархию полюсов ее структуры (мироздания).

Соотнося символику чаш Едзиева с символикой эпической чаши Амонга, мы можем констатировать аналогию в обозначении зон их сакральной структуры, семантически воспроизводящих собой архаическую модель мира. Живая традиция осетинских ритуальных застолий и консервативное присутствие в них образов нартовского эпоса свидетельствует о том, что и в чашах Едзиева можно обнаружить древнюю духовную формулу «amonyn», «amond», указывающую нам через чашу образ Матери-земли, дарующей своим праведным детям счастье и удачу.

Посмотрим, что произойдет с изобразительными сюжетами, когда человек держащий чашу осушает ее в пространстве застольного ритуала. Нетрудно заметить, что мироздание, отображенное в чаше, переворачивается перед ним, и он становится свидетелем мифологических сцен Преисподней. Архангелы ведут войну с чертями в Аду, кровник смывает позор с убитого родственника, находящегося в Царстве мертвых, душа в конце пути попадает к Барастыру.

Выпивающий из чаши совершает путешествие в Потусторонний мир вместе с героями ее сюжета, но затем возвращается, восстанавливая справедливость и стабильность Верхнего мира через стабильность и наполненность чаши. Ведь до тех пор, пока она полна сакральным напитком, мир устойчив и благополучно охраняем космическими законами. Выпивающий чашу, хмелея - символически засыпает (умирает), принося себя в жертву ради восстановления стабильности мироздания. Он как бы спускается по Мировому древу в Преисподнюю и, ритуально восстанавливаясь, возрождаясь силами Матери, возвращается «наверх», принося в себе (с собой) жизнь (энергию) ослабленному мирозданию, по сути, совершая космогонический подвиг, подобный подвигу, совершенному в начальные времена в священном центре мира первогероем, устроителем космоса.

Ритуальная смерть-возрождение предотвращает (замещает) реальные бедствия социума и этим охраняет его. Охрана (возрождение структуры) и есть основная функция Священной ритуальной чаши, являющейся организующим и питающим энергетическим центром ритуального застолья. Как мы помним, попадая в руки к лучшему, чаша указывает на его норму доблести и нравственности, и тем самым восстанавливает эти качества в социальном организме, т.е. воспроизводит основную ритуальную функцию Аминон.

Один из самых волнующих сюжетов в алано-осетинском этнокультурном пространстве, связанных с ритуальной чашей, записал в 1846 году академик А.М.Шегрен на празднике Уацилла (св.Ильи) у осетин Тагаурского ущелья (селение Какадур). В контексте совершаемого во время праздника обряда жрец-дзуарлаг, взяв с собой пиво, поднимается на расположенную невдалеке священную гору. «Придя к жертвеннику, дзуарлаг наливает пиво в священную чашу и, поставя (ее) на самой вершине горы, ложится около чаши спать на целую ночь. По мнению горцев, в эту ночь Вацила (Уацилла. – В.Ц.) спускается с неба и опрокидывает чашу: дзуарлаг поутру, в день праздника смотрит, в какую сторону пролито пиво, и, соображаясь с этим, делает свои предсказания об урожае и благополучии текущего года» (15, с. 120). В других вариантах этого же обряда чаша наполняется новым пивом, устойчиво стоит весь год на вершине горы до нового праздничного прихода жреца.

Подобный образ чаши-охранительницы был отмечен и академиком Вс.Миллером в 1888 году в святилище, возвышающемся на невысоком пригорке над осетинским селением Лац. Внутри святилища на престольном камне стояли чаши с медом и пивом. Эти чаши наполнялись в день праздника и хранились весь год. Если кто заболевал, то мед и пиво, хранившиеся в святилище, давали больному как лекарство (15, с. 234). По всей видимости, этот обряд имел широкое распространение в Осетии, а значит, содержал в себе древний, возможно, индоевропейский, ритуальный текст.

В этой связи любопытна информация об аналогичном годичном наполнении Священного сосуда, зафиксированная Саксоном Грамматиком в XII веке у прибалтийских славян. Приведем описание этого осеннего праздника, проходившего в храме Святовита в Арконе: «В правой руке идол держал рог из разных металлов, который каждогодно наполнялся обыкновенно вином из рук жреца, для гадания о плодородии следующего года». Публично, «перед народом, собравшимся у врат святилища, жрец брал из руки идола рог, и если находил, что напитка в нем убыло, то предсказывал бесплодный год, а если напиток оставался как был, то предвещал урожай… Потом он выливал старый напиток к ногам идола, в возлияние ему; наполнял рог свежим и, почтив идола, как будто он должен был пить прежде жреца, просил торжественными словами счастья себе и отечеству и гражданам обогащения и побед. Окончивши эту мольбу, он осушал рог одним разом и, наполнивши опять, клал в руку идола» (9, с. 235). Это удивительное обрядовое сходство с осетинской традицией имело в древности общие индоевропейские культурные истоки.

Еще Геродот фиксирует информацию о наличии Священного сосуда у причерноморских скифов (IV, 81). В сакральном центре Скифии (Эксампей) находился огромных размеров медный котел, который был отлит по приказу скифского царя Арианта из наконечников стрел подвластных ему скифов. Скифский котел нес в себе прикосновение (наконечник стрелы) каждого скифа, т.е. в буквальном смысле – всего народа. Эта всенародная молитвоформа сохранилась у осетин до наших дней. Ритуальная трапеза предполагала сбор зерна для приготовления праздничного ритуального пива от каждой семьи. Отдававшие больше зерна имели право взять домой больше других освященного напитка, а значит, за следование божественным законам они по праву получали больше других благостной энергии.

Наполненная священным напитком ритуальная чаша как олицетворение мироздания, Мирового древа стоит весь год (цикл) на вершине Священной горы (Мировой горы). Что может быть символичнее этого олицетворения покоя, устойчивости и благополучия общества. Но раз в год жрец повторяет записанную еще Геродотом историю жертвенного скифского царя – символически умирая, засыпая, он воскресает ради возвращения блага обществу. Жрец как бы побывал в подземном мире, пока была ночь, пока Мир (чаша) был перевернут, а с рассветом, вернувшись, принес от ушедших предков знание о будущем своего народа.

Священная чаша была дана Богом скифам, алано-осетинам (эпическим нартам) как эталон их мира – всегда присутствующий под рукой нравственный камертон их духовной жизни. Чаша – это книга духовной мудрости предков, оставленная потомкам, подобно тому, как оставлена была Христом чаша Грааль, наполнявшая праведников силой и мудростью.

Священная осетинская чаша на Святой горе точно воспроизводит положение зороастрийского божества Хаумы, связанного с древнеиранским ритуальным напитком, – быть на высочайшей из гор, творя молитвы и жертвоприношения, чтобы повсюду слышался его громкий голос, проникая даже в сферы небесного света. И хотя для древнего народа пришли новые, советские времена, мудрый Мастер терпеливо продолжал создавать в своих произведениях священные молитвоформы мировой гармонии, те мистические формулы, которые помогали его народу тысячи лет. Он как бы говорил потомкам – пока существует и священнодействует ритуальная чаша, полная космической энергии, Бог хранит свой народ.