Махарбек Туганов. Жизнь и творчество
(продолжение)

Гонения

К сожалению, время демократических послаблений в стране к концу двадцатых годов оканчивалось. НЭП справился с разрухой и голодом, помог в индустриализации страны. Начиналась новая волна «завинчивания гаек». И если в Москве и Ленинграде чекисты перебирали интеллектуально-культурную элиту, то в провинции каждая индивидуальность была на счету. Как мы знаем, в эти годы Туганов покидает Владикавказ, перебираясь в Цхинвал.

Наивно думать, что идеологическую борьбу в стране в сфере культуры проводила сама власть. О нет, она только создала подходящие иезуитские условия. Чуждые, враждебные трудовому классу «попутчики» разоблачались своими же собратьями-художниками. Брат шел на брата, критика и донос были идентичны. Власть выбирала соцреализм, преподносивший социалистический мир как некий идеальный образец, положительный идеал, заключенный в реалистическую оболочку. Художник, вставший под знамя этой идеологии, на службу власти, воспитывал в себе готовность к любому социальному заказу.

Доктрина соцреализма, теоретически безграмотная, преследующая, по сути, одну цель – увязать миф и реальность, отразить одно в другом, обойти хотя бы в теории противоречия между ними, становится основой творческого метода нескольких поколений художников. Это искусство жило идеей создания общественных образов: сегодня – идеологический образец, а завтра – эталон жизни. Но это нисколько не противоречило основам западной Цивилизации, идеологически навязывающей человеку разнообразные рациональные ориентиры для освещения всевозможных достижений в обществе. Так реалистическое искусство постепенно входит в инерцию лжи. Во лжи, как норме жизни, повинна большая часть искусства социалистического реализма.

Через несколько лет в периодической печати появятся строки, от которых честного человека (художника) пробьет дрожь: «Ползучие гады троцкистско-зиновьевской контрреволюции, презренные агенты гестапо пробрались всюду, в том числе и к вышкам литературы и искусства. Наши славные наркомвнудельцы разрушили осиное гнездо контрреволюции, но разве есть гарантии, что подлый враг, двурушничая, прячась в потайные щели, не сумел еще сохранить себя от ударов пролетарской диктатуры? Пусть враги эти насчитываются единицами, но они должны быть выявлены и уничтожены».

В эти годы единственным желанием многих было желание выжить. Кто-то прекращал активную творческую деятельность, кто-то уезжал на периферию большой страны, кто-то становился идеологически покладистым, устраивая этим власть. Каждый делал свой выбор.

Мне вспоминается рассказ отца. Молодой военный летчик, он приехал в начале тридцатых годов в родное селение и, увидев на противоположной стороне улицы своего школьного учителя, радостно пошел навстречу. Отец говорил, что этот старый интеллигент так беззаветно верил в светлое будущее своего народа, что в первые годы советской власти, говоря о нем своим землякам, описывал фантастические картины счастливой жизни их детей. Но при встрече с отцом старый учитель предостерегающе закричал: «Андрей, не подходи близко, меня скоро арестуют». Это были люди высокого благородства и удивительной доброты: погибая, они охраняли.

В наше время трудно представить тот унизительный животный страх, в который была погружена думающая часть страны. «Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны...» Для того, чтобы спасти себя и близких, люди отрекались от всего: от прошлого, от положения в обществе, от связи с самим этим обществом.

В этой тревожной обстановке Махарбеку Туганову приходит весточка из-за границы и не просто из-за границы, а из профашистской Австрии. Как мы помним, Туганова разыскивает хозяин его венской мастерской, не знающий, как ему поступить с оставленными у него картинами и вещами художника. «Что же вы предприняли?», – спросила Туганова вспоминающая эту историю В.Плиева. «Ответ был неожиданным: – Ничего». Художник был по-житейски мудрым человеком, понимающим, что только за одну связь с Австрией его и близких ждут колымские лагеря (1, с. 218).

Любопытно, но эта история имеет продолжение. По окончании войны представилась случайная возможность узнать судьбу венского наследия художника, на просьбу друзей срочно сообщить адрес и фамилию хозяина мастерской Туганов отвечает: «Забыл фамилию, адреса не помню за давностью лет». И это при его-то памяти! Так, уничтожая свою связь с прошлым, художник получал возможность жить в настоящем.

Но при всей внешней лояльности Туганова к идеологическим ценностям советской жизни и закамуфлированности внутреннего мира, вдруг, на мгновенье, промелькнет его истинное лицо, лицо художника-новатора.

Рис. 53. Махарбек Туганов, Ладо Бестаев и Васо Абаев. Осетинская интеллигенция конца 40-х – начала 50-х годов.

В тяжелейшие для страны и народа годы Великой Отечественной войны, как это ни странно, идеологическая тирания власти значительно поослабла. Народ, сплотившийся перед внешней угрозой, перед реальной, физической смертью, ощутил атмосферу забытой духовной свободы – как на фронте, так и в тылу (рис. 53). Последовавшая затем победа над сильным врагом, выстраданная за годы страшных лишений, и ошеломительное освобождение Европы породили иллюзию начала обновления жизни в самой стране. Люди как бы говорили: хватит идеологической травли, мы заслужили жертвой и подвигом доверие к себе. На этом, порожденном войной, сквозняке свободы не выглядит странно получение от власти почетных званий для народного скульптора Сосланбека Едзиева (1944) и художника Махарбека Туганова (1946). Эта эйфория свободой в советской культуре продолжалась до 1948 года и закончилась ждановским гонением на космополитов. Начиналась последняя чистка советской интеллигенции в сталинскую эпоху. Но это короткое, тяжелое и счастливое время принесло художнику еще один подарок – встречу с единомышленником.