Махарбек Туганов. Жизнь и творчество
(продолжение)

Обетованная страна

Жить в обществе, равнодушном к проблемам искусства, и, более того, раздраженном самим присутствием в нем художника, это та пустота, в которой может выжить только человек, создавший свою духовную страну, ушедший в свою духовную эмиграцию. Туганов создает такую мифологическую страну, с ее нравственной гармонией и присутствием в ней человека добра и чести. Этой территорией становится Прошлое, время, воспринимаемое всеми нами с непреходящим удовольствием. То, что когда-то было наполнено трудностями, вызывало досаду или даже раздражение, воспоминания сглаживают, облекая в теплую нежность. Память наделяет Прошлое гармонией и красотой, качествами, возможно, даже не свойственными ему, но столь важными в сотворении произведения искусства.

С детства Туганов воспитывался, впитывая чистоту национальной традиции, но социальные идеи конца XIX – начала ХХ века увлекли его в сторону нового, справедливого мироустройства. Когда же социальный эксперимент показал, что личное, ясное начинает зависеть от смутного, массового, а простое и разумное – от темного, слепого и невежественного, то художник попытался вернуть, хотя бы для себя, покинутую обществом духовную Традицию, трепетно реконструируя ее в своих произведениях. Искусство, как всегда, создало основу для жизни в этом сумеречном мире, и для художника, и для человека. Как всегда оно выстраивает и объясняет человеку его картину мира, сохраняя и расширяя в нем вечное знание о его бытии.

После смутных поисков ответа на вопрос о происходящих переменах в жизни Туганов находит его в искусстве. С двадцатых годов он разговаривает с собой и с миром из страны ушедшей народной традиции, соизмеряя поступки настоящего с законами своей духовной страны. Созданные в эти годы работы – «Свадьба у осетин», «Цоппай», «Чермен», «Примирение кровников», «Посвящение коня» и другие – не только наполнены светом гармонии прошлой жизни, но и продолжают поиск нового художественного языка, своеобразного эзопова языка его новой формы. Только в пространстве своего искусства проявляется у Туганова страсть к жизни (не проявленная в социальном облике). Сдержанный, немногословный, он несет в себе полную чашу эмоционально-чувственного ощущения мира. Вероятно в этом проявляется его трансцендентальное постижение жизни (Бога).

Картины Туганова гибнут во время пожаров и вновь воссоздаются художником по той же композиционной схеме. От этих мистических повторений возникает ощущение постоянного размышления Туганова о ценностях национального духа, заложенных в его картины-формулы. Художник пытается напомнить, что у народа свой путь спасения, согласующийся с его судьбой. Отсутствие судьбы устраняет присутствие народа. В дальнейшем мы увидим это в первом варианте «Пира нартов» (1927). Художник представит нам судьбу народа в виде формулы его жизни, магического круга, в центре которого – вечные житейские и духовные ценности.

Художник предостерегает – главная опасность для любого народа таится в одичании, в ослеплении, в отказе его от сознательного мышления и мыслителя, когда народ предпочитает погрузиться в океан безвольного, бессознательного, стать огромной, полной соблазнов и желаний толпой. Японский проповедник Утимура Кандзо как-то заметил: «Если мы сохраним истину, то государство, если и погибнет, сможет возродиться; отречемся от истины, и государство, даже процветающее, все равно погибнет. Любовь к родине предполагает в большей степени верность истине, чем верность государству».

Для Махарбека Туганова истина вбирала в себя то, что было благом для его народа – честь, доблесть, нравственный закон. Но внутренние распри, внешние конфликты, соблазны подводят народ к его роковой черте. Ощущая эту тревогу, Туганов постоянно объединяет народ в своих картинах, примиряя его, соединяя в круг общего танца. Форма хоровода, кругового движения, соединения встречается в хореографии всех народов мира, символически обозначая целостность этноса, мира, космоса (рис. 55 - 59). Так вели себя еще древние предки алан-осетин – скифо-сарматы, зажигая огромные костры и в круговом танце воскрешая энергию своего мира. Зная все это, Туганов пытается как бы напомнить современникам о потерянной формуле единства. Круговой танец в его работах исполняют не только нартовские богатыри. Под грозовым дождем, в единый круг встают изображенные им мужчины и женщины во время мироустроительного обряда Цоппай. Художник акцентирует круговое единение народа не только как целостность, защищенность, но, главное, как противопоставление разобщенности, одиночеству, вражде.

Рис. 55. М. Туганов. Цоппай, 1947 г.		Рис. 56. М. Туганов. Розыски жертв обвала, 1933 г.
Рис. 57. М. Туганов. Посвящение коня покойнику, 1933 г.		Рис. 58. М. Туганов. Скачки в честь покойника, 1933 г.
Рис. 59. М. Туганов. Облолот зерна в горах, 1940 г.		Рис. 60. М. Туганов. Бой оленей, 1946 г.

Как апофеоз трагической судьбы человечества, судьбы народов, или внутренних распрей этноса, читается его произведение «Бой оленей» (рис. 60). Два противника, два равных, сильных и красивых существа погибли, но мир живет и прорастает сквозь них, но без них. Картина, созданная в годы войны, становится вневременной философской притчей, впрочем, как и многие работы мастера, напоминая человеку о немощи его идеологических, национальных, территориальных претензий к этому миру, внутренние законы которого можно отвергнуть только физической смертью, и этим только подтвердить наличие в мире истины.

Художника, параллельно с общенациональным, волнует и конкретное – человек. Он пишет лица народа, героев эпоса, фольклорных персонажей. Он вглядывается в них, как бы ища загадку национальной личности, загадку ее силы и ее трагедии. И в то же время художник пытается как бы представить нам форму идеального человека, наполненного лучшими качествами национальной души.

Ангел судьбы

В начале ХХ века Х.Ортега-и-Гассет напишет о своей любимой родине: «У нас все еще длится средневековье, а основополагающая его черта – отсутствие личного начала, недостаток индивидуальности. У нас водятся коммерсанты, преподаватели, депутаты, генералы, но как редок человек, живущий на свой лад, сумевший стать личностью, способный выбрать себе судьбу! Наша общественная жизнь загнана в такие узкие рамки, что выбиться из них, ускользнуть из муравейника почти невозможно» (18, с. 221). Под этой цитатой Туганов мог бы подписаться полностью, так как его жизнь – иллюстрация к сказанному (рис. 61).

Судьба художника, хочет он того или нет, перетекает в его работы и возвращается в мир текстами его образов. У Туганова есть прошедший через всю его жизнь образ человека-борца, отстаивающего ценности своего мира среди жестокости бытия. Вначале это был Прометей, скованный, гордый, но бессильный что-либо изменить. Под конец жизни художник создает образ Батраза – вечного воителя и борца за свои идеалы (рис. 62). Но художника волнует не внешняя борьба, а внутренняя, за восстановление из психофизического – духовного существа.

Рис. 61. Одна из последних фотографий М. Туганова		Рис. 62. М. Туганов. Бой Батраза с небожителями, 1946 г.

Жизнь забрала у художника очень многое, даже картины его неоднократно гибнут в огне, но и в самые тяжелые моменты он все равно созидает; нуждаясь сам, помогает другим и не только близким. В воспоминаниях В.Плиевой есть замечательный эпизод из жизни мастера. Молодой, преуспевающий художник А.Хохов, отдыхая на курорте, поиздержался и просит помочь деньгами. «Я шла к М.С.Туганову, протягивала письмо. Он читал, посмеиваясь, запирал студию, шел на почту, слал свои деньги, которых Хохову хватало ненадолго, и все начиналось сначала. Ни разу на лице М.С.Туганова не видела досады, каждый раз он покорно вставал, говоря: «Надо идти помочь непутевому...» (1, с. 217). В дальнейшем, как и положено, за добро и терпение ему отплатят черной неблагодарностью.

Всю свою жизнь Туганов не изменял избранному пути, а личность, не изменившая пути, заложенной в нее цели – Божья личность, несущая свет каждому человеку, ее повстречавшему. Всю свою жизнь он прожил в обществе, которое не просило у него совета как жить, а постоянно пыталось управлять его творческим процессом, обкладывая его искусство красными флажками идеологических запретов. Ну что можно сделать с желанием людей властвовать над художником, указывать ему истину, а через время обвинять в слабости и неверности выбранным идеалам. Художник, как бы простодушно играя на поле наивного реализма, фольклорной сюжетности, мил глазу властвующей эстетики, но на самом деле терпеливо создает модель нового пространства своей визуальной культуры, чуждого официальной идеологии.

Надо ли напоминать, что искусство явлено художнику как инстинкт, который им овладевает, делая его орудием пророчества. То, что в первую очередь оказывается в нем субъектом воли, по сути, не есть он сам, как личность, а лишь образ его произведения. В качестве индивида он может иметь прихоти, желания, личные цели, но в качестве художника он есть в высшем смысле этого слова – Человек, коллективный человек, носитель и ваятель бессознательно действующей души народа. В этом его бытийное проявление, его бремя, которое нередко до такой степени перевешивает остальное, что его человеческое счастье и все, что придает цену обычной человеческой жизни, закономерно должно быть принесено в жертву.

С виду тихая, затворническая жизнь Туганова наполнена разного рода объективными конфликтами, ибо в нем борются две силы: обычный человек с его законными потребностями в счастье, удовлетворенности и жизненной обеспеченности, с одной стороны, и беспощадная творческая страсть, поневоле втаптывающая в грязь все его личные пожелания, с другой. Отсюда и проистекает общественное мнение, что личная житейская судьба многих художников до известной степени неудовлетворительна, даже трагична, и свершается такая судьба даже не вследствие мрачного сочетания жизненных обстоятельств, а по причине недостаточной приспособляемости человечески личного в художнике к окружающему его социальному миру (17, с. 146).

Но жизненная сила художника проявляет себя именно в подобном, непрактичном отношении к миру – в особой беззащитности, нежности и доброте. Он видит иное и, не воспринимая социальную заданность, ведет свое творчество к невероятному покою (гармонии) среди окружающих его человеческих безумств, устоять перед которыми может только великая сила – нежность, как эквивалент вечного тепла любви. Поэтому и жизнь свою он также создает, как и композиции своих картин, меняя и воссоздавая утраченное, только ему понятное, только им слышимое бытие. В этой сокрытости личного раскрывается иное – вселенское.
Ангел Махарбека Туганова выбрал из множества вариантов исполнения его судьбы тот единственный, который и стал его жизнью, но именно эта жизнь и наградила его творческой судьбой, смыслом и силой, а значит, жизнь его поистине свершилась.