Махарбек Туганов. Жизнь и творчество
(продолжение)

Ветер революции

Как быстро летит время. Молодой человек только-только начал ощущать открывающиеся смыслы знания, только стал обретать опыт, а уже пора нести ответственность за семью, за избранные принципы. Только-только проявились новые профессиональные возможности, а мир вдруг стал меняться и ожесточаться. Приходило новое время, олицетворявшее собой ХХ век. Россия медленно, но уверенно вползала в полосу социально-политических кризисов. За изнурительной мировой войной последовал ряд революций, столкнувших огромную, казалось бы, отлаженную империю на путь долгого и кровавого социального эксперимента.

До сих пор во владикавказской среде циркулируют мифы и легенды о семейной драме Махарбека Туганова. Разлад с родственниками, несчастная семейная жизнь, грянувшие социальные потрясения – все это не могло не сказаться на творчестве художника, на всей его жизни, вернее, ее внешнем проявлении, поскольку после этого времени личная жизнь художника навсегда скрывается от общественного взора. Мы уже отмечали, что внимательное прочтение фактов жизни Туганова в его изложении наводит на мысль о сознательном искажении им своей биографии.

Записанная со слов Туганова и воспроизведенная в упомянутой книге М.Хакима, искаженная биография перекочевала в новую книгу, изданную при участии сына художника – Энвера Туганова. Казалось бы, то, что нельзя было сказать отцу, мог дополнить сын, к тому времени человек уже преклонного возраста, и в эпоху более «теплого» режима. Но, видно, традиция внутренней эмиграции, воспринятая оставшейся после 1917 года сословно-интеллектуальной элитой бывшей Российской империи, заключалась в полном умалчивании и искажении фактов из прошлой жизни, способных как-то навредить жизни в настоящем.

По рассказам моего знакомого, хорошо знавшего Энвера Туганова, разговор с ним об истинных событиях жизни его отца не получался. Даже в дружеской обстановке (без свидетелей) сын продолжал говорить о преданности своего отца социалистическим идеалам. «Складывалось впечатление, – говорил мой знакомый, – что Энвер затвердил еще в детстве заложенные отцом правила поведения (выживания) во внешней среде». Подобные истории я слышал не раз и о дочери Малевича, и об учениках Татлина, Филонова и еще о многих других, скрывавших свою причастность к «идеологически чуждой» культуре.

Но не нужно думать, что российская интеллигенция опасалась только репрессий власти. Каждодневно она существовала в окружении своей среды, общества, с недоверием и опаской относившегося во все времена к личностям особым, выдающимся и от этого непонятным, чуждым. При этом, как мы знаем, во все времена творческие личности имели воспитательное влияние на своих современников (на потомков). Однако влияние это, по существу, всегда покоилось на том, что они громче и яснее высказывают проблемы, о которых догадываются все, но открытое решение которых пугает. Это и раздражает обычного человека, желающего общаться с мягкой, нетребовательной к нему, эстетичной культурой. Ведь наиболее сильное воздействие на современников оказывает именно такое искусство, которое умеет выражать в подходящей эстетичной форме самый поверхностный слой бессознательного (на этом и выстраивает свой коммерческий успех салонное искусство). Но голый поверхностный эстетизм не способен разрешить столь серьезной и трудной задачи, как духовное воспитание человека, потому что он всегда уже предполагает как данное то, что еще только надлежит создать, а именно – способность любить красоту. Эстетизм прямо-таки мешает углублению проблемы тем, что постоянно отворачивается от всего сложного, непонятного, требующего культурно-интеллектуальных усилий, стремясь к одному только наслаждению, хотя, возможно, и благородному. По этой же причине эстетизм лишен и всякой нравственно мотивирующей силы, потому что по своей сущности остается лишь утонченным гедонизмом (12, с. 161).

Но чем глубже в бессознательное проникает созерцающее начало творческого духа художника, тем более чуждым он становится для толпы, и тем сильнее для него становится противление со стороны власти. И хотя масса, не понимая его, все равно бессознательно живет тем, что он высказывает; и не потому, что это высказывает именно он, а потому, что она живет из того же коллективного бессознательного, в которое и смотрит художник, но она никогда не простит ему его вдохновенного откровения.

При этом, лучшие представители нации конечно же понимают кое-что из того, о чем говорит художник, но так как высказанное, с одной стороны, соответствует тому, что происходит в массе, а с другой стороны, предвосхищает их собственные стремления и поиски, то в них возникает ненависть к творцу новых идей и вероятно не по злобе, а из простого инстинкта самосохранения. Когда же постижение коллективного бессознательного доходит у художника до такой глубины, что сознательное выражение не ухватывает больше его содержания, тогда обществу трудно бывает решиться на определение ценности творческого продукта, его общественно-культурной значимости. Оно начинает видеть в творце и его произведении проявление скрытой болезни, психического изъяна, и отчасти успокаивается, воспринимая художника как очередного городского сумасшедшего. В этом случае слава, если она вообще приходит к художнику, бывает посмертной, а иногда опаздывает даже на несколько столетий. Такими были Рембрандт и Моцарт, Ван Гог и Гоген, Малевич и Филонов (12, с. 242).

Отмеченные общественные механизмы действовали не только в пространстве «развитого социализма», они действовали всегда и везде там, где общество не смогло или не захотело выстроить сложную и пластичную инфраструктуру, с одной стороны защищающую творца, с другой – объясняющую его творение. Туганову не повезло. В самый расцвет его творческих сил общественные возможности по восприятию нового были существенно ограничены не столько идеологическими препонами власти, сколько понизившимся культурным уровнем масс.

В советское время над Махарбеком Тугановым довлело не только родство с осетинской аристократией, не только учеба в Германии, но, главное, его интеллектуально-культурная обособленность в новой социальной среде, заставлявшая опасаться внимания к себе «народной» власти. Бесспорно, все это входило в противоречие с идеалами его молодости.

Нужно сказать, что у осетинской интеллигенции конца XIX – начала ХХ века все еще оставалась стойкая народническая реакция на окружающую ее социальную действительность. Эта реакция была воспитана российскими идеалами общественного служения и подвижничества. Искусство переносило эти идеалы в свои образы, отражавшие важнейшие проблемы общества. Гоголь, Салтыков-Щедрин, Достоевский, Островский, Ге, Перов и многие другие становились своего рода судьями жизни общественной, воспитывая в сознании российского интеллигента образ искусства как пространства для обличения пороков социальной действительности. Этот взгляд на искусство сформировал и особый взгляд на природу таланта художника, который понимался не как счастливый, а, скорее, как трагический дар, жертвенное служение благу народному.

По началу и Махарбек Туганов включился в эту борьбу как гражданин, художник-публицист, обличая в своих статьях и рисунках политику царской администрации на Кавказе. Но весь этот пафос продолжался до 1917 года. После революции художник пишет статьи только о народном творчестве, истории и литературе.

Когда в сороковых годах Туганов говорит о своих революционных заслугах, о помощи малоземельным крестьянам, о дружеских связях с бедняками и революционерами, то трудно верится в искренность человека, поставленного «народной» властью на грань физического выживания, потерявшего родовое гнездо, кочевавшего в поисках безопасного места жизни.

В годы гражданской войны в сельском доме Туганова в Дур-Дуре погибли годами собираемые им коллекции предметов народного творчества, ценнейшие записи фольклора, исторические документы, фамильный архив, дореволюционные работы художника. По традиции все эти бедствия приписываются «белогвардейским варварам». Но дом А.Блока в Шахматово, между тем, разграбили и подожгли окрестные крестьяне, которым поэт материально помогал долгие годы, а красавец-дворец барона Штейнгеля во Владикавказе Красная Армия взорвала при отступлении, чтобы не доставался он никому.

Туганов был истинным стоиком и редко горевал о материальных потерях, страшнее всего для него были потери творческие, духовные. В его сельском доме, в котором окрестные крестьяне пожелали устроить сельсовет, «по-дружески» были уничтожены уникальные фрески на тему нартовских сказаний, созданные художником еще до революции и представлявшие бесценное богатство национального современного искусства. Через всю жизнь пронес Туганов запомнившиеся ему своей простодушной жестокостью слова крестьянина, участника уничтожения: «Ругали же мы тебя, Махарбек, когда начали белить дом, побелка не держалась на стенах. Вот и пришлось потрудиться, выбивая молотком все, что ты намалевал». А «намалевал» Туганов много – и с внутренней, и с наружной стороны (1, с. 218). Ах, это милое народное простодушие, от которого кровь стынет в жилах. Сколько раз оно подкидывало хворост в костры, сжигавшие великие произведения великих творцов.

Нет ничего удивительного в том, что, будучи человеком высокой нравственности, Туганов стремился быть нужным своему народу, помогать ему в его нелегкой жизни, но, когда угнетенный народ пришел к власти, художнику нужно было спасать и защищать уже себя. Он так же, как и многие российские интеллигенты, поздно осознал невостребованность своего знания, жизненного опыта, таланта для новой власти, которой не было никакой нужды до ценностей национальной, народной культуры, тихо перекочевавших в кунсткамеры музеев, как экспонаты проклятого прошлого.

Революция, по словам Н.Бердяева, лишь внешне динамична, внутренне же она статична. «Революция не духовна по своей природе. Революция рождается от убыли, ущербности духовной жизни, а не от ее подъема, не от ее внутреннего развития... Революции никогда не ценят людей духовного движения и духовного творчества; они низвергают этих людей, часто ненавидят их и всегда считают их ненужными для своего дела... Идеология революции исходит от внешнего и материального, и им все определяет, а не от внутреннего и духовного» (10, с. 399).

Во все времена духовная личность раскрывается лишь тогда, когда по-своему оценивает социальные законы жизни, и исходя из собственного неповторимого опыта, способа жизни, собственного, отличного от общественного, мировоззрения, повелевающего личности и в поступках следовать только голосу своей совести. Поэтому так трудно разобраться в объективных причинах жизненных коллизий духовной личности.

С развитием революционных событий в стране в биографии Туганова появляются странные факты. В 1924-1926 годах художник работает в Наркомземе Азербайджанской ССР в городе Баку. Далее следует еще один странный поступок. Из Баку он почему-то уезжает в Туркмению, после недолгого пребывания в которой возвращается обратно.

Баку начала 20-х годов, как и Владикавказ, становится прибежищем как для российской творческой интеллигенции, так и для остатков осетинской аристократии (Тугановы, Дударовы). К примеру, здесь с 20-го по 24-й годы живет и работает Вячеслав Иванов, защитивший и издавший на берегах Каспия свою знаменитую философскую диссертацию о Дионисе. Юг России, по сравнению с ее севером, оставался относительно тихим и сытым. Государственная граница еще имела некоторую прозрачность, позволяя проникнуть через Турцию в Европу, а через Среднюю Азию в Харбин, а затем в Америку. Но к середине 20-х годов границы закрываются наглухо, причем по обе стороны.

Совершенный Тугановым вояж в те годы был возможен только при условии, когда люди уходили из голодных мест или спасали свою жизнь от политических преследований. По всей видимости, над головой Туганова нависли тучи, и настала пора спасаться. «Революционная» толпа одержима жаждой подавлять, принуждать к молчанию, подчинять себе индивидуальность, и это, как мы уже отметили, делает положение выделяющегося из нее человека опасным. В подобные времена в обществе эпидемически нарастает процесс разрушения всего незаурядного и ценного. Разрушение это, как лавина, бесцельно и бессмысленно, оттого и страшно, и только мудрый понимает – нельзя стоять на пути у лавины.

Так, блестяще образованный человек, талантливый художник, мыслитель постепенно сворачивает свое личностное присутствие в общественной жизни. До середины 20-х годов Махарбек Туганов еще публикует во Владикавказе статьи о народном творчестве, участвует в общественной жизни (плакаты «ТерКавРосТА» , сотрудничество с журналом «Творчество», выставочная деятельность), затем его активность резко затихает.